Всё, что говорил Шамиль всегда имело значение. Привычка говорить весомо достаточно редкое качество, особенно для молодых людей. Это было именно так, когда он разговаривал с кем либо. Убедительно. Весомо. Размеренно. Но если он говорил сам с собой, или "вещал в никуда", то смысла в его словах не было почти никогда. Шамиль имел обыкновение выходить глубокой ночью в коридор общежития с полотенцем, намотанным на голове, и громогласно провозглашать: "Спите, жители Багдада, в Багдаде, все спокойно!" В этот раз все было не так. В его словах был смысл и призыв. Среди ночи он громогласно провозгласил, что дамбу прорвало в районе Первомайской. Очень быстро топит Зареку. Скоро к общежитию будут поданы автобусы для добровольцев на аварийные работы.
Год тысяча девятьсот семьдесят девятый выдался невероятно аномальным. Зимой столбик термометра падал до минус 53-х градусов. И все первокурсники. Тюменского мединститута, особенно приезжие, набрались новых и весьма экстремальных впечатлений в тот новый год в ту очень многоснежную и холодную зиму. Апрель, напротив, выдался чрезвычайно тёплым. Быстрая бурная весна. Стала причиной очень высокого паводка. Вода в Туре поднялась чрезвычайно высоко.
Уже в середине апреля на берегах Туры было видно, как военные наращивают дамбу, большое количество военной техники, машин, инженерного вооружения, бульдозеров поднимали дамбу в ожидании паводка. В двадцатых числах апреля случились обильные снегопады с метелями, после которых вновь произошло интенсивное таяние снега. И вот, наконец дамбу прорвало. Вся медицинская общага пришла в движение. То памятное краснокирпичное здание на улице Котовского, 56 загудело. В окнах, по очереди загорался свет. Все бегали, спрашивали друг у друга, что случилось, что произошло. На первом этаже уже заседал студсовет. Из красного уголка в фойе были вынесены столы. За ними записывали добровольцев. Но готовыми признавали далеко не всех. Многих отправляли обратно. Непременным требованием было наличие резиновых сапог, рабочей тёплой одежды. На всех этажах шумно, бурно и громогласно все искали и выпрашивали друг у друга резиновые сапоги, у кого их не было, метались по комнатам, спрашивая и прося резиновые сапоги в долг, несколько человек умудрилось сесть в автобусы, напялив на себя резиновые сапоги на два размера меньше. Уже в автобусе со стонами они стаскивали эти испанские колодки и переобувались во что то более привычное и удобное что было в наличии.
Кленовая аллея вдоль общаги на Котовского, 56, всегда была пешеходной, но огромные автобусы подъехали непосредственно ко входу большие красные икарусы с крупными буквами на бортах ГлавТюменьНефтеГазСтрой. Огромная пятиэтажная общага почти полностью опустела, и в четырёх огромных автобусах сидячих мест хватило не всем, многие стояли в проходах. Автобусы двинулись в район Тюменки. По ночным улицам Тюмени на большой скорости неслись огромные самосвалы. Они обгоняли всех. Им все уступали дорогу. КрАЗы, КамАЗы. Гружённые ярко жёлтой глиной, которая возвышалась над бортами. В районе Тюменки все переправлялись за реку по деревянному старому мосту. Перед мостом была определенная сутолока. Милиция с обеих сторон регулировала въезд на мост заставляя грузовую технику соблюдать интервалы. Тот мост, который уже мало кто помнит был деревянным. Со стороны строительного института у каждой опоры моста были смонтированы быки из толстых брёвен, предназначенные для защиты опор от льдин во время ледохода. Эти быки были почти полностью скрыты водой. Уровень реки был необычайно высок. Между вздувающейся поверхностью воды и деревянным полотном моста пространство оставалось совсем небольшим. На деревянных арках были наскоро приколочены мощные прожектора освещавшие воду и опоры моста. Навстречу автобусам с той стороны реки двигались эти же самосвалы с пустыми кузовами и прилипшими комьями глины на бортах В кузовах валялись узлы с одеждой, одеялами, стояли какие-то этажерки, связки книг, сверху на всем на этом сидели перепуганные дети с мамашами. Это было весьма удивительно видеть, поскольку достоверно было известно, что перевозка людей в кузове самосвала запрещена.
Совсем короткий путь по району Зареки и улицу перегородил милицейский уазик с включённой мигалкой. Милиционер в ярком жилете указывал влево. Он что-то неразборчиво кричал водителю. Автобусы свернули в переулок, проехали метров 200 и остановились. Дальше следовало идти пешком. Быстрым шагом по узким улицам дошли до следующего перекрёстка, где нас встретил ещё один милиционер, который уже оживлённо беседовал с нашим деканом Донатом Фёдоровичем, указывал рукой поочерёдно то вправо, то влево. Всем было сказано растянуться по улице. Зa рядом бревенчатых домов видны обширные огороды. Проходя через дворы, в которых не было ни единого жителя, мы вышли в огороды, где получили инвентарь. Ни единого хозяина не было ни во дворах, ни в огородах.
С улицы, через пролом в заборе к огородам, выдвинулся милицейский уазик с репродуктором, из которого донеслось: «Студентам медицинского института продвинуться ещё двести метров влево, сомкнуться с индустриальным институтом». Всё пришло в движение. Выстроенные цепочки зашагали влево, сомкнулись на одном из огородов с соседними студентами индустриального института и на гребень дамбы стали подаваться мешки, наполненные землёй.
Все, кто работал на дамбе, переполнялись каким-то невероятным воодушевлением, которое не оставляло места усталости и давало чувствовать небывалый подъём. Несмотря на то что день клонился к вечеру, никто не шёл отдыхать. Ближе к вечеру появилась немолодая, как всем тогда казалось, женщина. Её воспринимали как бабушку. На самом деле ей было наверное около пятидесяти. Её звали Надежда. Она принесла большую завернутую в ватное одеяло кастрюлю горячей картошки, большой пакет ароматного сала, нарезанного ломтями, и большой пакет нарезанного белого хлеба, который она предлагала всем. И с лицом, постоянно искажаемым нервной гримасой, говорила: «Вон он! Вон он мой домишко у самой дамбы. Дети увезли внуков, а я одна тут стерегу. Родные, уж вы не оплошайте. Уж вы постарайтесь, уж вы постарайтесь» - повторяла она постоянно.
По цепям передали распоряжение: мешки таскать только к вешкам. То есть на гребне дамбы устанавливались жерди куда следовало приносить мешки. В тех местах, где вешек не было, значит, мешки более не требовались. Укладкой мешков по прежнему руководили всё те же начальственные дядьки вместе с нашим деканом. Донат Фёдорович, в высоких болотных сапогах без конца бегал туда-сюда взад и вперёд по гребню дамбы и отдавал распоряжения, снимал одни вешки, устанавливал их в другом месте.
Вскоре затарахтели генераторы. К прожекторам на крышах домов были протянуты кабели, и в наступающих сумерках включились прожекторы, освещая огороды, где всё также землёй наполнялись мешки. Тут же было обнаружено, что осматривать урез воды по ту сторону края дамбы совершенно невозможно: прожекторы давали хорошее освещение для тех, кто работал под дамбой, но ослепляли и затрудняли обзор гребня дамбы. Было отдано распоряжение готовить дрова и разводить костры на гребне дамбы для того, чтобы можно было осматривать её состояние. Все бросились ломать заборы, сараи, курятники, растаскивать поленницы дров, заготовленные вокруг последнего ряда домов, которые были под самым основанием дамбы.
Сумерки сменились совсем уж очевидной ночной теменью. Была дана команда не затаскивать мешки на гребень дамбы, чтобы не мешать свободному проходу по ней. Были указаны места у подножия дамбы, на которых мешки с землёй складировались в штабеля примерно на ровном расстоянии друг от друга. На гребне дамбы жгли костры. Были назначены наблюдатели, которым было вменено следить за появлением намокших участков, за появлением малейших признаков протечек, небольших ручьёв. Вся дамба была поделена на участки, на которых из конца в конец постоянно ходили наблюдатели, сменяя друг друга.
С гребня дамбы мы увидели, как большая группа студентов тащит по улице лодку. Они вынесли её из-под навеса в каком-то дворе, протащили через изрытый огород, который уже был больше похож на карьер и стали поднимать на крутой склон дамбы. Путь перегородил Донат Фёдорович, который потребовал: "Немедленно назад!" В суматохе какой-то парень, имени которого я не знал, по-моему, он был с педиатрического факультета, очень нервно, почти рыдая, кричал: «Ведь там же собаки!» — указывая на ту сторону дамбы. И действительно было слышно, как там, из темноты ночи, где из бескрайней воды торчали коньки крыш и печные трубы, раздавался многоголосый собачий лай. Донат Фёдорович не разрешал им затаскивать лодку на гребень дамбы, но в конце концов дрогнул, тоже схватился за борт и вместе со всеми втащил лодку наверх, очевидно, полагая, что если нельзя противостоять, то можно возглавить. Он долго светил фонарём на днище лодки, которая уже была спущена на воду, потом объявил о том, что в лодке будут только двое, и назначил двоих из числа тех, кто уже был существенно старше первокурсников, из числа возрастных студентов (армейцев). Отвел в сторону и долгое время инструктировал с серьезным сосредоточенным лицом. Синхронно все трое резко согнули левые руки в локтях, сблизили запястья сверяя часы. Двое уселись на весла и отправились в темноту. Донат Фёдорович отдал им свой фонарь и забросил в лодку две больших пустых канистры из под питьевой воды и прокричал вслед уходящей в темноту лодке: "Что бы ровно через полтора часа! Только попробуйте у меня опоздать хоть на минуту! Только попробуйте!" Нам было отдано распоряжение усилить костры.
Лодки всё не было. Полтора часа истекли. За это время Донат Фёдорович сбегал к пожарным и разжился у них ещё одним мощным фонарём. Постоянно с гребня дамбы светил веером и подавал сигналы. По всему было видно что заведующий кафедрой нервных болезней пребывает в чрезвычайно нервном состоянии. Он стремительно выкурил остатки своих сигарет, сбегал в милицейский УАЗик где с ним поделились Беломором. Стрелять курево у студентов очевидно считал недопустимым. Лодка всё не возвращалась. Мы увидели её внезапно, совсем близко, она вынырнула из темноты чуть сбоку от того направления, в котором светил Донат Фёдорович. Картина была очень и очень впечатляющая: достаточно крупная лодка, кроме двух гребцов, была полностью заполнена мокрыми дрожащими собаками разных мастей и размеров. Среди собак было с десяток кошек. Все они имели очень несчастный вид. Среди них не было ни малейших признаков склоки или желаний к драке. Как только лодка причалила к гребню дамбы, тут же десятки собак и кошек, поднимая целую тучу брызг и не издав ни единого звука молча бросились в рассыпную.
В лодке остались только две мокрых курицы, которые были очень вялые, и были отданы на попечение Надежды. Она уже опустошила все свои съестные припасы: картошку, макароны, солёные огурцы, яблоки, которые хотя и были уже немного дряблыми, но вполне еще были сочными и хрустящими. И теперь она разносила вдоль дамбы воду в бидоне, уверяя всех, что вода чистая, хорошая, из далёкого колодца и что она её кипятила и остудила. При этом она поминутно крестилась и постоянно повторяла: «Уж вы постарайтесь, благодетели… Уж вы постарайтесь…». Её замечание о том что воду она кипятила было как нельзя кстати. Потому что по ту сторону от дамбы в самой непосредственной близости от нашего костра плавали "на спине" две деревянных будки в каждой из которых без труда угадывался сельский сортир.
На гребне дамбы по прежнему командовал наш декан Донат Фёдорович. Седоволосый с волевым лицом он хотя и был врачом неврологом, но в тот момент казалось что он всю жизнь не молоточком по коленкам стучал, а командовал абордажными партиями и пожарными расчётами. Вспоминая его теперь я понимаю, что у врача невролога было лицо Джеймса Бонда. Хотя в те поры мне были недоступны такие сравнения. Двое взрослых начальственных дядек неотлучно были при нём, либо исчезали на совсем короткое время и вновь появлялись. Один был в брезентовом плаще поверх очень дорогого костюма. При галстуке. Брюки со стрелками были заправлены в грязные резиновые сапоги. Длинные жёсткие волосы он зачёсывал назад и казалось что никакие ураганы не смогут поколебать этой десятилетиями укладываемой причёски. Я подумал тогда что это был какой то обкомовский деятель. Казалось, что партбилет у него не в кармане, а на лбу. Второй был коренаст и угловат. Никогда не вертел головой, а поворачивался вправо - влево всем корпусом. Узкоглазый, нос картошкой. На голове оранжевая каска с обшарпанной надписью СМУ-15. Они втроём вышагивали взад-вперёд по гребню дамбы от одного костра к другому и то и дело кричали: «Сюда двадцать мешков! Сюда пятнадцать мешков!» И по их команде снизу в указанное место поднимали нужное количество мешков, которые там же мостили, укладывали, укрепляли дамбу. Так прошла ночь. Серел рассвет.
Благодаря тому что пожарные снесли, а мы растащили на дрова несколько сараев, дровяников и курятников на задах противоположных огородов к нашему проулку, уже проделали достаточно серьёзную, внушительную, отсыпанную грунтовую дорогу. Военные сапёры многократно подсыпали её со всех сторон, и теперь техника могла подъезжать прямо в наш проулок. Вскоре мы увидели большие красные автобусы с надписями «ГлавТюменьНефтеГазСтрой» на бортах. Милицейский уазик с репродуктором громко провозгласил: «Геологоразведочный факультет меняет автотранспортный… Исторический факультет университета занимает позиции лечебного и педиатрического факультетов медицинского института. Деканам указанных факультетов собраться к штабному автобусу».
Прежде чем отправиться назад, наш декан долго бегал от автобуса к автобусу, пересчитывая всех по головам. Счёт никак не сходился, и многие уже спали прямо в автобусе. Найти недостающих никак не удавалось, пока наконец не догадались пробежать по примыкающим домам и в одном из домов обнаружили двоих спящих, которых тут же препроводили в автобус. Счёт сошёлся. Автобусы отправились обратно к общежитию на Котовского, 56. Всем было объявлено отдыхать, потому что к вечеру прибудут новые автобусы: нужны добровольцы для работы на хлебокомбинате, потому что один из хлебокомбинатов города был затоплен, второй работает в авральном режиме. Нужны были студенты для того, чтобы выйти на работу в ночную смену на хлебокомбинат.
По прибытии в общежитие в мужскую и женскую душевую на первом этаже выстроились огромные очереди, но большая часть отправилась спать уже как есть. Проснувшись, едва успев смыть огородную грязь после строительства дамбы, все вновь стали собираться и готовиться к поездке на хлебокомбинат. Подошли автобусы.
На хлебокомбинате работали у хлебной карусели. Всем выдали белые штаны и рубахи, кожаные шлёпанцы со стойким запахом хлорки, белые шапки типа "мешок", войлочные рукавицы. Прямо из печи горячие хлебные кирпичи выгружались на конусообразную карусель. Нашей задачей было, чтобы она не переполнялась, нужно постоянно было снимать хлеб и укладывать на лотки по двадцать кирпичей на лоток. Все лотки эти задвигать в этажерки и толкать этажерки на колёсах к погрузочной рампе, где их перегружали в хлебные фургоны. Этот процесс не останавливался ни на минуту. Наши однокурсники периодически притаскивали нам в большой картонной коробке горячие пряники. Их задача состояла в том, чтобы подставлять картонную коробку под ленту, из которой постоянно падали пряники. Нужно, чтобы она никогда не переполнялась.
Многие из нас очень долго после этого совсем не могли, не то чтобы есть, даже смотреть на эти пряники. Это была совершенно особая атмосфера. Было очень жарко. Было очень потно. И постоянно пахло очень ароматным свежим хлебом. А еще был очень обильный и очень вкусный бесплатный ночной обед в заводской столовой. Обедать в 3 часа ночи мы ходили по очереди так как карусель не останавливалась ни на минуту. Завтрак и ужин ничем не отличались от обеда.
К вечеру следующего дня нас опять привезли в общежитие. Можно было спать до утра. Утром все отправились на практические занятия на кафедру биохимии. И никто не мог отделаться от ощущения, насколько это чудно и удивительно. Ощущался какой-то совершенно другой, потусторонний, параллельный нереальный мир. Академизм, вузовская аудитория после этих таких непохожих эпизодов на дамбе и хлебокомбинате… После экстрима и аврала всё опять возвращалось на круги своя.
08.01.2026
