Первые мигалки. Или как я стал взрослым.

I.

            Тот кто знает как пахнет приемное отделение никогда не спутает этот запах и не забудет его. Это запах мокрого кафельного пола, тряпок усердно кипяченных в эмалированных кастрюльках, пыли, сквозняков и лизола. По мере набора все новых тысяч и тысяч шагов по приемному покою эти запахи становятся все более и более своими. Они становятся частью той самой информационной сущности, которая позволяет предугадывать звуки производимые другими за секунду до того как распахнется дверь, за миг до того как будет выдвинут ящик стола или снята зеркальная стальная крышка большого прямоугольного стерилизатора. Это знание позволяет пройти по всему приемному отделению не спотыкаясь и не задевая стоящих каталок, кушеток тазов и ведер в тот самый момент, когда яркий электрически свет напрочь подавляет зрение, а сознание еще несколько секунд находится на границе сна и бодрствования. Находясь в таком "своем в доску" месте всегда интересно наблюдать за человеком, который впервые здесь оказался.

            Мы покидали родильный дом через приемный покой. Я и моя трехлетняя дочь. Она держала меня за руку и осторожно ступала вытянув шею и вопросительно поглядывая по сторонам. На круглом детском лице застыло вопросительное выражение. Повод теперь уже вспомнить сложно, но ее впервые пришлось взять с собой на работу и вот теперь мы уносили каждый свои впечатления. Ее пальцы густо измазанные зеленкой были украшены несколькими кольцами из пластиковых таблеточных конвалют. Спереди на юбке был пришит единственный карман, в котором было сложено несколько "пупсиков" от капельниц и ярких коробочек из под шовного материала. Проведя весь рабочий день с постовыми акушерками, Полина посеяла в отделении интригу приведя почти весь средний медперсонал в неработоспособное состояние. Я уже знал о чем шушукаются по углам акушерки и меня это чрезвычайно забавляло. На их расспросы Полина рассказала, что у нее есть младший брат Гриша и совсем маленькая сестричка Маша. Только у Маши мама другая - тётя Анечка. Новость разнеслась по роддому со скоростью молнии. Всё по местам могло бы расставить пояснение, что тётя Анечка действительно тётя, а Маша - моя племянница. Но кому и зачем эти пояснения давать? Гораздо интереснее наблюдать на какое время хватит у них интереса эту новость обсуждать.

            На выходе из приемного отделения произошла неожиданная и оттого еще более приятная встреча. Водитель скорой помощи Аркадий Петрович привез в родильный дом замороженную плазму, пухлый пакет гистологических заключений и как раз сдавал все это акушерке приемного отделения. Ее звали Ира, а фамилия приводила в восторг всю мужскую часть коллектива. Ира Непочатая была объектом бесконечных солёных шуток и удивительным образом оставалась в стороне без всякой реакции на рискованный юмор. С водителем давно когда то, на четвертом курсе, я работал на скорой помощи и вот теперь мы радостно трясли друг другу руки. А Полина радостно скакала вокруг нас. Ей было радостно что нам радостно. Мы с Петровичем курили на высоком крылечке роддома. Полина скакала по газону собирая желтые одуванчики.

- Ну что Вы??? Как Вы, Аркадий Петрович???

- Да так вот ... Окулисты, мать их так... Написали что бы меня в ночные смены больше не ставить... "Только при естественном солнечном свете..." Так теперь я только в дневное время... вот ... на развозке.

- Ну что же, Аркадий Петрович... Нет худа без добра... На "Хозяйке" тоже важно, тоже нужно.

- Да так оно ... Я то ведь два года уже как пенсию оформил, так тоже ... Без скандала не обошлось... Время пришло, кадровики бумаги подали на оформление пенсии, а там держиморды дотошные докопались что у меня год возрасту приписан был в сорок втором году. То есть, еще до пенсии год... Будто вора подловили... Таких гадостей наслушался на старости лет... И пенсии мне вашей не надо, и не претендовал я на нее. Потом разобрались приходили извиняться... Да ладно... Отработаю я хоть год хоть три... Я ж всю жизнь на скорой. Что то перемкнуло, хоть и в дневное время... а как то не могу уйти...

            Я знал, что Петрович, за всю свою шоферскую жизнь не водил никаких других автомобилей кроме автомобиля с Красным Крестом. Он любил об этом гордо повторять, в те поры что я работал на четвертой подстанции скорой помощи. У него и своего автомобиля не было никогда, так что с легкой руки кого то из студентов - совместителей Петровича "за глаза" иногда называли госпитальером - крестоносцем. В ненастные осенние дни Петрович особенно тщательно протирал от грязи номерные знаки и красные кресты на автомобиле. На центральной подстанции скорой помощи, на стенде "Они сражались за Родину" Петрович был сфотографирован совсем молодым в щёгольском двубортном послевоенном пиджаке с Орденом Славы и медалью "За Отвагу". Под фотографией на бумажной "четвертинке" была коротенькая статья в несколько предложений, о том что он служил санитаром - водителем отдельного медико - санитарного батальона с 1942-го по 1945-й. Награжден медалью "За Отвагу" за эвакуацию раненных во время встречного боя на Курской дуге, Орденом Славы 3-й степени за эвакуацию раненных во время Висло - Одерской наступательной операции. Во время этой эвакуации он сам был ранен. Эту коротенькую бумажку под портретом я запомнил почти фотографически.

            Петрович предложил подвезти меня с дочерью домой. Я подошел к автомобилю и пошлепал ладонью по бамперу УАЗа- буханки. Болотного цвета кузов, красные кресты на бортах.

- Тот самый ??? Сорок первая бригада ???

- Автомобиль то тот самый только какая уж теперь 41-я... Он теперь одряхлел, тоже ветеран, девяносто шестая бригада. Хозяйка, Развозка. Как только не зовут.

     Забравшись на переднее сидение, я вновь окунулся в 81-й год... Тот же автомобиль, тот же пандус у приемного отделения четвертого родильного дома. И тот же тревожно- внимательный Петрович рядом. Я снова ощутил себя студентом четвертого курса. Кажется сейчас зашипит рация и оттуда вновь послышится надтреснутый голос Крокодила Гены.

II.

            Осень 1981 года выдалась затяжной, промозглой, слякотной и очень грязной. Уже давно пора было выпасть снегу, но вместо ожидаемого снега мы все еще месили липкую грязь. Выскочив на Первомайскую из Областного Дома Санитарного Просвещения я снова задрал рукав, посмотрел на часы с эмблемой Олимпиады 80 и стал шарить по улице в поисках телефона автомата. Теперь мало кто вспомнит о каком именно доме идет речь и где именно находился этот ОблСанПросвет, хотя старинный особняк этот у всех на виду. Последняя лекция закончилась позже чем предполагалось и я катастрофически опаздывал на работу. Слякотная жижа на асфальте во второй половине дня стала превращаться в гололед и движение городского транспорта, которое и без того оставляло желать... теперь сделалось совсем никаким. На остановках в обе стороны топтались внушительные толпы хмурых сердитых людей. Каждый понимал, уехать удастся не скоро. Я быстро нашел телефон автомат и позвонил диспетчеру четвертой подстанции скорой медицинской помощи. Вопреки ожиданиям, из моих сбивчивых фраз, диспетчер быстро поняла что мне нужно. Четко скомандовала:

- По чётной стороне иди до улицы Орджоникидзе там сорок первая бригада тебя подождет минут десять.

            Я быстрым шагом прибыл на указанный перекресток и обойдя автомобиль сзади запрыгнул на свое место. Я упивался тем как все здорово получилось, эра мобильной связи наступит еще очень не скоро. Удивительным было то что рядом с водителем не было фельдшера. Я расспросил Петровича, оказалось она заболела и мы сегодня на сорок первой бригаде вдвоем с водителем !!! То есть, получалось что на бригаде я теперь главный, кроме меня только водитель. Веселость моя мигом куда то слетела и я резво пересел на командирское место рядом с водителем. Поставил на двигатель между мной и Петровичем фельдшерскую сумку и сделал усердную ревизию. Все ли на месте... всего ли хватает??? Петрович с издевкой уверял меня что никаких медикаментов он из сумки не израсходовал, но я снова перебирал содержимое сумки. Не оплошать и не пропустить бы чего. Сквозь шипение и треск в рации нас окликнул Гена Крокодил - старший диспетчер центральной подстанции.

- Сорок один! Сорок первая бригада! Ответим центральной!

            Я весь воспрянул и встрепенулся. Мало того, что я сидел теперь на командирском месте рядом с водителем, теперь у меня в руке была тангента рации. Ее спиральный шнур тянулся вниз, вздрагивал на кочках и должен был быть хорошо различим снаружи. Осенний пасмурный вечер был еще достаточно светлым что бы меня можно было различить с тротуара. Я держал голову прямо, но глазами цепко шарил по сторонам. Ну хоть бы какое знакомое лицо... Ну кто то же с нашего курса должен бы это увидеть... И пусть скорая не летит становясь в поворотах на два колеса и даже мигалка на крыше не работает и сирена не рвёт воздух в клочья, но ведь все равно... До чего же круто... И никто... Никто этого не видит!!! Паузу я выдержал совсем короткую.

- Слушает сорок один.

            Это все, что можно было сказать в данной ситуации. Зато я доподлинно знал, что мой голос сейчас слышали все диспетчеры на всех подстанциях, и все врачи, фельдшеры, санитары и водители всех бригад скорой помощи от центра и до самых окраин города Тюмени. То есть, подсознательно я понимал что им плевать кто это сейчас сказал, но это было не важно. в тот момент.

- Где находимся, сорок один? Где вы ?

- Мы на углу Комсомольской и Водопроводной.

            Я отвечал ровным четким голом, но при этом чувствовал как к горлу подкатывает страх что голос мой сейчас сорвется на визг. Я приготовился записывать вызов, а вместо этого услышал.

- На центральную к нам на Кирова заезжайте. Как поняли?

- Поняли.

            Я ответил как то совсем уныло. Вызовы бригады на центральную подстанцию не предвещали ничего хорошего. Скорее всего предстояло заниматься извозом. Студент, который работал на скорой первый год и именовался не иначе как СТУДЕНЬ. Обычно при первом "заезде" на центральную подстанцию их всех засылали в диспетчерскую за закисью азота. Любой мало-мальски прилежный первокурсник знает что это газ - "веселящий газ" газ для наркоза в маленьких баллонах. Портативный наркозный аппарат всегда стоял за носилками у задней двери УАЗика. При въезде во двор центральной подстанции при молчаливом согласии врача или фельдшера водила обычно деловито и важно снабжал студня битым мятым ведром, из которого обычно мыл автомобиль и отправлял с этим ведром в диспетчерскую за закисью азота. Диспетчеры при виде дураковатого балбеса в белом халате с ведром начинали смеяться и визжать что закись азота здесь не выдают. В общем это считалось очень смешным и веселым. К своей чести, химию я еще до первого курса знал в объеме достаточном что бы уже на четвертом курсе грязное ведро не взять, чем Леопольд (водила 43-й бригады) был весьма разочарован. Ожидание подвоха в поездках на центральную подстанцию осталось навсегда. И сейчас, когда по всем законам жанра мне предстояло встать один на один на защиту профессиональной мечты, проявить себя в сложной ситуации, предстояло ехать на центральную подстанцию за чем то очевидно прозаичным и второсортным. Как оказалось, это была развозка баллонов с закисью азота на третью и четвертую подстанции скорой помощи, а так же транспорт десятка канистр с дистиллированной водой. В те теперь уже далекие времена шприцы из стекла и стали кипятили в дистиллированной воде прямо на подстанциях и бригады брали их с собой на вызова в стальных коробках - стерилизаторах. или завернутыми в коричневую вощённую бумагу, которую почему то называли Крафт бумагой. Ничего... Дежурство только начинается, случится и нам еще сегодня поучаствовать в чем то достойном.

III.

            Я и тогда и теперь не знаю отчества Гены Крокодила, хотя он вполне годился бы мне в отцы. Отчество жило где то отдельно от него и насмешливая мультяшная кликуха совершенно не вязалась с тем огромным уважением, которое испытывала к нему вся тюменская скорая помощь. Ростом он был очень невысок и с виду ну уж конечно же был не Ален де Лон. Скуластый, коренастый, маленькие широко расставленные глаза. Пожалуй, конечно же было что то в нем от доброй не агрессивной рептилии. Гена работал вовсе не в зоопарке крокодилом, а на центральной подстанции тюменской скорой помощи Ангелом Хранителем, то есть старшим диспетчером. Он идеально знал город. Он помнил названия всех улиц и переулков, которые далеко не всякий старожил мог даже ориентировочно указать. Он держал в голове все разрытые теплотрассы с того самого момента, когда канавы перерезали улицы и до момента когда на них снова укладывали асфальт. От знал в какие часы, по каким улицам затруднено движение. Он держал в голове движение десятков бригад скорой помощи и мог безошибочно сказать где именно в данный момент находится каждая из них и через какое время она прибудет на вызов. Неоднократно приходилось слышать как Крокодил Гена предупреждал бригады о злых собаках во дворе, о том что в этой же общаге на именно этом же этаже слева от лестницы сосед - буйный агрессивный алкаш, об аллергии на лекарственные препараты у больных по адресам, которые он помнил самым непостижимым образом. О нем поговаривали, что он мог с точностью сказать сколько шприцов осталось у тебя в сумке. Кроме того в его голове всегда были наготове огромное количество телефонных номеров и он не раз доказывал свою феноменальную способность одним телефонным звонком поставить "на уши" в любое время дня и ночи всех, кого нужно будь то высокий милицейский чин, директор пароходства или начальник охраны крупного завода. Обо всем этом очень любили рассказывать на кухне нашей подстанции, когда в эмалированном ковшике с длинной ручкой заваривали крепкий чай. Студни развешивали уши, а бывалые ветераны начинали рассказывать умопомрачительные истории о гонках по городу с мигалками и сиренами о больших дорожно транспортных авариях о пожарах, инфарктах и тяжелых черепно-мозговых травмах. Я от этого всегда впадал в глубочайшее уныние, потому что казалось, что жизнь проходит мимо. Весь этот пафос скорой помощи существовал где то там, отдельно от меня. Вокруг меня были только сопливые температурящие гриппозные дети, старушки гипертоники, для которых всегда есть тревога на лице, есть магнезия в шприце... И я навсегда обречен слушать о том как жизнь фонтанирует совсем рядом, но не здесь.

            Очень редко, но случались что бригада позволяла себе чуть поподличать. Для специализированных кардиологических, реанимационных бригад, это было бессмысленно. А вот линейные бригады иногда позволяли себе затаиться в темном переулке. Смысл был вот в чем... В порядке возвращения бригад с вызова они и выезжали на вызов. Если ты возвращаешся, а на подстанции никого нет, то твой номер первый. Почти гарантированно можешь даже не снимать обувь. Посиди в коридорчике у входа, следующий вызов поступит совсем скоро и он будет твоим. Если же ты приезжаешь и обнаруживаешь что все бригады, кроме тебя на месте и ты вернулся последним, значит и вызов ты получишь последним. Можно смело отправляться спать и в зависимости от сезона (грипп есть или он отсутствует) в зависимости от праздников (пьяные травмы есть или их почти нет) можно иногда было почти наверняка знать что твое дежурство закончено в два часа ночи и остаток ночи ты будешь спать сном праведника. Когда по рации каждый слышит каждого, прибыли на вызов, освободились с вызова очень велик соблазн и кое кто изредка себе позволял спрятаться в темном переулке и выключив все огни понаблюдать в темноте как 3-4 бригады вернутся с вызовов на подстанцию. Иногда 15-20 минутного позора хватало для того что бы потом безмятежно и на законных основаниях проспать до утра весь остаток ночи. А поспав 3-4 часа, всю вторую половину ночи наутро ты уже совсем Человек, а не шатающийся призрак. Это позволяли себе очень редко, это тщательно скрывали и страх огласки был вполне существенным. Так вот... с Геной Крокодилом такие фокусы "не пролазили". Этим просто никто не рискнул бы заниматься в его смену. Он настолько хорошо держал в голове, маршруты движения всех бригад, скорость движения, необходимое и достаточное время на вызове, погодные условия и Бог весть что еще одному ему известное, что никому и в голову бы не пришло в его смену заниматься подобным жульничеством. Страх огласки был слишком высок.

            А еще в его дежурства случались водовороты. По самому странному стечению с виду непонятных причин бригады начинали кружить на одном месте. Ну не то что бы совсем на одном... ну почти что так. Если ты приезжал на вызов в какой то район, но следующий вызов получал где ни будь в соседнем доме, на соседней улице или где то поблизости. Так продолжалось до тех пор пока бригада не просила заезда на подстанцию пополняться. Исходя из принятых поводов к вызову, и доложенных после диагнозов Крокодил Гена с точностью до одного шприца знал весь твой "боекомплект" в каждый момент времени. Если бригада забирала из дому больного и транспортировала его в какой ни будь стационар, то место в околотке занимала какая то другая бригада А твой околоток, после госпитализации больного теперь будет другим. Конечно у Крокодила Гены были свои "скелеты в шкафу" и он никогда бы не сознался, что он "придерживает" вызова. Но все понимали что это именно так и есть. В любом случае он помнил, что в этом районе бригада должна освободиться скоро с вызова и фактическая задержка в передаче вызова бригаде хоть и составляла 5-7-10 минут в конечном итоге оборачивалась оперативностью и скоростью. Иногда в смену более незадачливых старших диспетчеров бригада принимала вызов куда то на другой конец участка подстанции и через 3-5 минут слышала как там другая бригада принимала вызов туда, откуда только что уехала первая. Двигаясь из пункта А в пункт Б навстречу друг другу бригады встречались на каком ни будь перекрестке делали унылые лица, на секунду включали мигалки и следовали дальше каждый в свою сторону. Вообще, мигалки, это отдельная тема. Я бы даже сказал болезненная тема. В те времена включить мигалки без абсолютной необходимости было неимоверным табу. Я работал на скорой уже третий месяц и ни разу... Ни разу (!!!) не ездил под мигалками. Об этом не принято было говорить вслух, но все студенты этого ждали. Они будто бы становились взрослыми с того момента, как это случалось. Ну вот... В силу всего написанного сказать, что Крокодила - Гену на скорой уважали, значит ничего не сказать. Многим казалось что он играет в шахматы на карте города Тюмени. Крокодил Гена был не человек, Гена был памятник.

IV.

            Впрочем в тот вечер Гене - памятнику предстояло стать идолом - истуканом и быть низвергнутым. По крайней мере в сознании одного отдельно взятого меня. Но обо всем по порядку... После того как мы с Петровичем забрали  баллоны с закисью и дистиллированную воду для всех четырех подстанций города, нам вдобавок усадили в машину фармацевта и отправили на областной аптечный склад за какими то коробками. Маячила перспектива развозить все это барахло до глубокой ночи. На складе я нешутейно рявкнул на фармацевтку, которая принялась там болтать со своими коллегами, которые закрывали и опечатывали склады.    Мои угрозы бросить ее тут вместе с ее коробками не особенно прибавили ей резвости, но все же мы покинули этот ненавистный областной аптечный склад. Совсем скоро выяснилось что процесс развозки дистиллированной воды  и баллонов я представлял себе слишком упрощенно. Сюжет оказался гораздо более хитро закручен. Вызова посыпались на нас один за другим. Мы с Петровичем ни на секунду не оставались  нетрудоустроенными. И по пути следования на вызова мы поочередно оказывались возле каждой городской подстанции скорой помощи, выгружали баллоны и канистры и тут же получали новый вызов. Ах что это были за вызова... Разум отказывался верить в то, что Крокодил Гена записал нас не то что бы во второй, он записал нас в третий сорт. Мы увезли консультанта    из Туберкулезного диспансера в первую больницу, потом консультанта из кожно - венерологического диспансера во вторую больницу. Перед самым закрытием восьмой поликлиники забрали оттуда совсем дряхлого старика и увезли домой в Тарманы. В поликлинику его привезли на автомобиле поликлиники, у которого теперь уже закончился рабочий день. Крокодил Гена конечно же пошел им навстречу. А я был в бешенстве, я был в отчаянии. Я старался не смотреть на молчаливого Петровича, которому было всё равно. Я пытался убедить себя в том, что всё не так, что это просто цепь совпадений. Всё было слишком очевидно.  Внезапно, мы услышали что на Перекопской дорожно-транспортное происшествие. Крокодил Гена отправил туда сразу две бригады из района второй подстанции. Позже нам рассказали что таксист снёс мотоциклиста и сам врезался в уличный фонарь. Я готов был выть от отчаяния и кричать в рацию что я то ближе всех, что я могу уже через три минуты быть там. Но что толку в таком ребячестве, если и так понятно что Крокодил Гена и так прекрасно знает где мы. Он просто опустил нас ниже плинтуса. Он размазал нас с Петровичем по асфальту перед всей городской скорой помощью. Смешал нас с грязью перед всеми. Внезапно я заметил, что Петрович совсем не чувствует себя ущербным. Он все так же молчалив, крутит свою баранку. И хотя он по своему обыкновению не говорит ничего, но ему вполне комфортно. Он не разделяет моей трагедии и даже если бы я попытался ему объяснить в чем именно эта трагедия и в чем именно заключается этот позор, он бы ни за что не сумел бы этого понять. Когда то Леопольд на кухне за чаем очень ругал ГАИшников, искал поддержки у окружающих не находил. И тогда он сказал совсем лишнюю, но видимо запредельно точную фразу.

- Ну а ты что , Петрович, молчишь, тебе всё нравится? По твоему, это нормально? Или раз тебе на башку с воем никто не пикирует так значит все в жизни хорошо.

            Это пикирование на башку с воем было явно лишним. Леопольд вылетел с кухни пробкой вслед над головой у него просвистел деревянный лакированный подлокотник от кресла. Такого набора нецензурных выражений никогда не слышали на Промонториуме даже ветераны скорой медицинской помощи. Петрович ушел с подстанции и минут пятнадцать прогуливался где то во дворах. После чего вернулся в своем обычном уравновешенном расположении духа свидетельствуя что именно это и есть самый верный признак мудрости. Мудрость восторжествовала. Леопольд застыл в пучеглазой стойке как пружина.  Но Петрович проходя мимо него вкрадчиво заметил:

- Кажется у тебя правое заднее приспустило, пойди проверь давление, может я ошибаюсь.

            Леопольд поблагодарил его с огромным чувством и отправился проверять давление в колесе. Все это произойдет намного позже того памятного осеннего вечера и я никак не мог понять как же так Петрович может так спокойно относиться к происходящему. Почему же он так явно не признает масштаба трагедии? Ведь мы же с ним бригада или как? Мы же сорок один или где ? Тут я стал злиться на Петровича. Как он мог! Ведь мы же с ним бригада! И вдруг меня стали терзать отнюдь не беспочвенные подозрения о том, что ВСЕ, то есть вся городская скорая помощь, вообще не знает кто я такой. Им нет до меня никакого дела и они всё слышат по рации. Слышат всё до единого слова и даже не ведают о моем существовании и не знают о том что Крокодил Гена размазал меня по асфальту перед ними перед всеми. Я стал злиться на всю скорую помощь. Мир поблек скукожился, сделался гадким. Наступила темнота и промозглая слякоть. Мы снова вернулись на Промонториум на нашу четвертую подстанцию. Было пусто. Кроме диспетчера не было никого. Мы вернулись первыми и были первыми в очереди. Я тупо уставился на трещины в истёртом линолиуме на полу и мужественно боролся с искушением поехать на центральную подстанцию и громко бабахнуть по столу заявлением об увольнении. Сдерживало отчётливое осознание того что никто... Ровным счётом никто !!! Не обратит не это никакого внимания. И даже в обсуждениях в курилках, это не будет упомянуто. Приходилось трезво признать очевидное... А Крокодил Гена всё равно сволочь!!! Я вновь и вновь ругал Гену последними словами. И уверял себя что просто так ему все равно всё это с рук не сойдёт.    

            На подстанции было пусто. Петрович завалился дремать на раскладном кресле, Диспетчер Альбина тихо скреблась как мышь у себя в стеклянной загородочке. Я расхаживал из угла в угол и явно чувствовал присутствие кого то за моей спиной. Кто то упорно смотрел мне в затылок и в точности повторял все мои движения. Этот кто то все время оставался у меня за спиной совсем рядом упорно глядя в мой затылок. Я упорно гнал от себя эти ощущения и никак не мог от них отделаться. Я сел на табурет уставился в растрескавшийся линолеум и перед глазами поплыли серые миражи. Горы, лес, озёра. То ли это Шотландия, где я никогда не был, то ли тридевятое королевство.

            На подстанцию быстро вернулись все. На кухне уже стоял бойкий галдёж и  даже было слышно как на плите что то шкварчит.  Я участливо приветствовал всех возвращающихся и держался в стороне.

            В диспетчерской забренчал красный телефон тот, что прямой с центральной подстанции. Поводов других быть не могло. Вызов. Я сидел в коридорчике в куртке и в обуви тупо уставившись перед собой. Сумку фельдшера держал на коленях. Ее содержимое было проверено и перепроверено многократно в самом начале дежурства. Ее не нужно было пополнять. потому что до глубокой ночи она не была открыта ни разу. Весь трагизм этого не был способен понять никто !!! Я подошел к окошечку, забрал Талмуд и прочитал хорошо известный адрес. Альбина из диспетчерского окошечка виновато кивнула головой. В соседнем доме от рака толстой кишки умирал не старый еще мужик. Умирал уже третью неделю. Морфин родственникам выдавали в поликлинике по понедельникам и четвергам. Сегодня как раз была среда и в дни на кануне выдачи наркоты иногда не хватало. В эти дни вызывали нас уколоть человека, что бы было не так больно. Я махнул рукой Петровичу. Ладно, сиди на кухне. Я пешком схожу в соседний дом. Я еще не успел выйти из коридорчика как слышал уже разговор диспетчера Альбины с Крокодилом Геной. Она принимала новый вызов в общежитие РЭБ флота где случилась поножовщина. По случаю закрытия навигации там уже вторую неделю интенсивно пропивали всё что нажито за лето и редкое дежурство обходилось без мордобоя.

            Я стоял у торца хрущвской пятиэтажки из красного кирпича, в ее торце был вход в нашу четвертую подстанцию скорой помощи. Две квартиры первого этажа были объединены  Небольшое крылечко с торца здания. автомобили перед входом. Болотного цвета УАЗы - "Буханки". Нам особенно нравилось называть их "каретами" скорой помощи. К ночи подморозило и было приятно вдыхать сыроватый морозный воздух на границе надвигающейся зимы. Собираясь к больному я сунул в карман клетчатой драповой  куртки стерилизатор с единственным шприцем  коробочку с единственной ампулой морфина и флакон с ватными шариками залитыми спиртом. Потом устыдился простоты нравов и взял с собой всю фельдшерскую сумку, содержимое которой учил как "Отче наш" с самого первого дня работы на четвёртой подстанции СМП.  На крыльце меня обогнал Леопольд - водитель соток третьей бригады. Он чуть не снёс меня в дверях и зло буркнул: " Ты бы еще акушерский чемодан на СВОЙ вызов потащил". Это был удар ниже пояса. Конечно... они на ножевое ранение выезжают, а я под ногами путаюсь. Мир стремительно летел под откос. Проходя мимо автомобилей я видел как  Леопольд и Плотников запрыгивают в Сорок третью машину. Звучит надрывно стартер и оживает рация. Дворик опять оглашается голосом ненавистного Гены Крокодила

- В случае отсутствия милиции на месте Выходить из машины ЗАПРещаю до прибытия милицейского наряда как поняли ???

- Запрещаю !!!! Как поняли меня сорок третья бригада ??? Жду квитанции!!! Подтвердите получение !!!

            Надвинув на глаза клетчатую кепку  я проследовал по подмерзающей грязюке в соседний двухэтажный дом Туда, где мня ждали.  Конечно, все что я делаю - крайне важно. Человеку очень больно !!! Я иду ему помочь. Прошлёпав через лужу я в абсолютной темноте поднялся на второй этаж. Дверь мне открыла шестнадцатилетняя девчонка - дочь нашего пациента. Быстро сделав инъекцию морфина я какое то время говорил ему какие то слова, помня о том, что совершенно не важно что именно ты говоришь, важно как ты говоришь. Важно не дать почувствовать, что ты  напряженно подыскиваешь для него слова утешения. Важно что бы речь лилась размеренно не сбиваясь. Форма важнее содержания. Очень скоро я понял что он забылся и не слышит меня. Девчонка провожала меняя до двери сквозь душившие ее слезы лепетала какие то благодарности, среди которых мое внимание выхватило вдруг:

- А на центральной подстанции Геннадий Иванович, такой внимательный диспетчер сам к нам позвонил, поинтересовался как дела, и активно вызов принял. А тут и вы буквально через несколько минут.

            Я все понял, посоветовал звонить на подстанцию прямо или зайти, если нужно, ведь мы тут рядышком. От того что я называл ее на Вы она очень часто растеряно и глупо кивала головой. За сим я попрощался с ней и пошлепал  по хрустящей подмерзающей грязюке восвояси в полной и безысходной трагедии оттого что даже в этой ситуации Крокодил Гена обманул меня.

V.

            Вторая половина ночи с трёх до шести утра самое подлое время на дежурстве. Прошли годы, но моя вера в то что в подавляющем большинстве случаев любые решения в этом интервале времени стоит отложить до утра только укрепилась во мне. Ну или почти любые. Исключения редки и очевидны. В три часа ночи Крокодил Гена погнал нас на вызов в район обслуживания третьей подстанции. Формально то был даже не наш район.  Когда я узнал от диспетчера Альбины повод к вызову, мною овладело глубокое безразличие, и твёрдое знание, что утречком вместе с Талмудом я  просуну в это же самое окошечко диспетчерской заявление на увольнение со скорой. Где то во дворах в районе Харьковской линейная бригада на РАФике провалилась и  застряла в грязи. Теперь наш УАЗик отправили туда выдергивать РАФ. Я взял фельдшерскую сумку и направился к машине по пути думая о том, что если Петрович сейчас предложит мне остаться, то это меня добьет окончательно. Петрович что то помычал, но не предложил. РАФ во дворах мы нашли довольно быстро, Незнакомая Фельдшерица с третей подстанции прежде чем запрыгнуть в РАФик постучала мне в стекло звонко протараторила слова благодарности помахала рукой и сверкая глазками исчезла внутри РАФика пока я рассуждал насколько сдержанным должен быть мой ответ.

            Наш обратный путь происходил в полном молчании. город засыпал, бригады возвращались на подстанции. Гена Крокодил почти все время молчал в рации. Или бубнил отвечая бригадам коротко - Домой, двадцать седьмая. Домой, одиннадцатая.

            Внезапно голос Крокодила Гены зазвучал очень четко и размеренно

- Сорок первая бригада! Сорок один, где вы ?

- По 50 лет Октября  только что проехали Одесскую.

- На кольце Мельникайте разворачивайтесь в обратном направлении. Пишем вызов!!!

     Я положил талмуд на колено, вытащил ручку и зажег фонарик над головой.

- Областная станция переливания крови. Два флакона эритромассы третьей резус минус. Четыре флакона замороженной плазмы. Все забираешь там, и доставляешь в четвертый родильный дом. Как понял меня?

            То что Крокодил Гена обращался на "ты", (то есть лично ко мне), а не на "Вы" (к бригаде № 41) сразу же указывало на то, что произошло НЕЧТО. А то что Крокодил Гена сказал после короткой паузы вообще не вязалось ни с заведенным порядком вещей, ни с моими представлениями о том что БЫВАЕТ, а чего НЕ БЫВАЕТ. Гена Крокодил коротко но отчетливо сказал:

- Торопись, тебя очень ждут.

            Обалдев от происходящего я и не заметил как Петрович развернувшись на кольце Мельникайте двинулся по улице в обратном направлении. Из оцепенения меня опять вывел голос Крокодила Гены. Он послал шестую бригаду на Рижскую привезти зав. отделением в тот же четвертый роддом. Вдвойне удивительным это было во - первых потому что я находился на соседней улице и по всем законам жанра именно я и должен был туда ехать. А во - вторых шестая бригада была тогда педиатрической. Посылать спецов заниматься извозом - совсем невиданная вещь. Именно так я и думал взбегая на крыльцо станции переливания крови. Два пакета из рыжей клеёнки с ватным утеплителем (теплоизолятором) были уже готовы. Я расписался в протянутом навстречу бланке и выскочил на улицу. Прыгнув в машину я почти крикнул:

- Аркадий Петрович, поехали. Включайте мигалку, включайте сирену!

- Люди спят,  ночь на дворе, дороги пустые.. Ничего... Доедем.

            Петрович свернул на Котовского и тут же у медицинской первой общаги едва не сбил обнявшуюся парочку которая из-за кустов вышагнула к нему прямо под колеса. Они обнявшись шли глядя друг на друга и не видя ничего вокруг. В одно мгновение я почувствовал как нашму УАЗику резко забросило "задницу", развернуло поперек дороги и потащило на фонарный столб. Петрович выровнял машину и тут уже я не успев удивиться аварийной ситуации удивился своему начальственному рыку:

- Сирену !!! Включайте немедленно!

            Петрович втянул голову в плечи пробормотал какие то одобрительные слова о том что я конечно же прав. И осветил стены кирпичных хрущевок голубыми сполохами мигалки. Через несколько секунд взвыла сирена. Выполнив правый поворот на Мельникайте Петрович ее тут же выключил. А через несколько секунд снова включил лихо влетая на отполированное ледяное кольцо на котором несколько минут назад нас развернул Крокодил Гена. Все... Теперь дальше прямая. Пятый час ночи. Всё уличное освещение давно выключено. Ни единого светящегося окошка в домах. Петрович летел по улице озаряя ночь зловещими голубыми вспышками. И на каждом перекрестке возвещал всему миру о том что пришла страшная беда. В тишине ночного города короткий рёв сирены был ни чем иным как знаком беды, сигналом бедствия. Голос крокодила Гены в рации тем временем не унимался.

- Тридцать четвертая бригада! Где у меня тридцать четвертая?

- Слушает тридцать четвертая! На Профсоюзной мы. У поворота на Советскую.

- Разворачивайтесь в сторону Республики. На перекрестке Республики-Профсоюзная остановитесь,  обозначьте себя мигалкой. Ждите пожарный автомобиль. Их водитель не знает где четвертый роддом. Проводите их до приемного отделения что бы не плутали. Там четыре донора из пожарных.

- Сорок первая бригада! Где ты ? Сорок один, где сейчас?

- По Осипенко едем.

            Непонятно зачем соврал я. Хотя на самом деле Петрович въехал "под кирпич" на  пустынную Комсомольскую. И поскольку ехал "против шерсти" по улице с односторонним движением (пусть даже и пустынной) сирену теперь уже не выключал.

-Лююююю-Дии-и-и-и !!!!! Тревогааа-а-а-а !!!!! Бедааа-а-а-а пришлаа-а-а-а!!!!!

неслось по темной улице и голубые зловещие вспышки выхватывали из темноты мокрые крыши, покосившиеся заборы и зловеще торчащие узловатые ветки с облетевшей листвой.

            То что Крокодил Гена ко всем обращался на Вы (бригада). А ко мне на ты (лично) ясно говорило мне о моей исключительности. Я первый, главный, я ближе всех. И от этих мыслей я готов был выдавить лобовое стекло УАЗика высунуться по пояс протянув вперед на вытянутых руках пакеты из ваты и рыжей клеенки с эритромассой и плазмой. И застыть так как русалка или дракон на носу парусника среди голубых вспышек молний и завывания бури. Гена крокодил возвращал к реальности:

- Сразу за инфекционным корпусом у самой прачечной сегодня разрыли теплотрассу, там большая яма полная воды. Будьте осторожны. Выглядит как простая лужа. Обещали выслать к яме санитарку навстречу всем. Если успеет покажет объезд, если не успеет сами сориентируетесь. Как поняли сорок один ?

            Я ничего не ответил потому что от ужаса перехватило горло, а волосы, которые тогда еще в изобилии водились на голове встали дыбом. Прямо от серой стены прачечной отделилась худая черная фигура в длинном одеянии с острым низко надвинутым капюшоном и провалом вместо лица. ОНА медленно подняла худую правую руку со свисающим тяжелым рукавом  и костлявый палец указал нам влево объезд к роддому. Вся фигура зияла бездонным провальным чёрным и сверкала голубыми зловещими вспышками. И вдруг резко дёрнулась, метнулась в сторону от нашего автомобиля и растворилась во мгле. Петрович захрипел пересохшим горлом, плюнул и прошептал:

- Жуть то кака... Прости, гос-с-с-поди.

            Я ввалился в приемное отделение с шумом распахнув двери и старенькая грузная акушерка выхватив у меня мою поклажу резво поскакала к открытому лифту прижав к груди два пакета из рыжей клеенки. Теперь она стала главной. Теперь она стала первой. Я вернулся к Петровичу. Мы закурили и стали смотреть на сверкающие окна четвертого этажа и слушать Крокодила Гену. Пока я Был в приемном отделении Петрович отметился по рации о нашем прибытии. Гена ответил что понял, но иных указаний не дал. Нам не сговариваясь не хотелось никуда уезжать и мы смотрели на прибывающие автомобили. Вот из подъехавшей шестой бригады перепрыгнула в приемное отделение зав. отделением с улицы Рижской. Из под пальто у нее были видны пижамные штаны с разноцветными ромбами.

            Стали подъезжать еще машины, кто то еще скрывался за дверями приемного отделения. Мне очень хотелось подойти к водителям и спросить видели ли они санитарку в ватном стёганом больничном халате с капюшоном возле прачечной или не видели? Уж больно жутким было то что мы с Петровичем видели на самом деле. И уж больно резко ОНА улетучилась когда увидела что мы идем на подмогу. И жест руки перед тем как ЕЙ исчезнуть уже не воспринимался мной как указание объезда. Это был жест тщеты и бессилия в ее стремлении туда, куда ей уже не дойти.

            Из моих грёз меня вернул тяжелый топот на пороге приемного отделения. У пандуса стоял пожарный автомобиль из кабины прыгали великаны. Чудо - богатыри в брезентовых робах с широким поясом стуча сапогами поднимались на крыльцо приемного отделения. Эти четверо были и впрямь каким то воплощением надежности. Воплощением веры в то что они - это и есть спасение. Мне очень захотелось подойти к пожарным сказать что то очень важное и я заёрзал на сидении УАЗика. Именно в этот момент Крокодил Гена снова вспомнил о нас:     

- Домой, Сорок первая бригада. Спасибо Вам.

            И Гена снова стал обращаться на Вы. Гена снова стал памятником. Мир стал светлым и добрым, А я перестал злиться и стал взрослым.  Мы не спеша тронулись в путь на Промонториум, домой, на четвертую подстанцию. Я сидел на переднем сидении и развлекался тем что сквозь прищуренные веки, сквозь решетку ресниц смотрел на мокрое лобовое стекло и огни встречных автомобилей. Цветными яркими картинами можно было произвольно управлять. С годами люди теряют эту способность. Я вновь и вновь прокручивал все что с нами произошло кроме одной единственной сцены у стены прачечной... Потом я стал видеть диспетчера Альбину, Грудастую глазастую фельдшерицу из застрявшего в грязи РАФика. Мы с Петровичем тряслись в кабине, ухабы на дороге  становились все больше. Встречные и попутные автомобили попадались все чаще и вскоре их шум за стеклом перерос в сплошной гул в котором ясно были слышны орудийные выстрелы, разрывы снарядов и лязг множества гусениц. Тупой деревянный стук - это осколки дырявят борта нашей полуторки. Я посмотрел на Петровича и испугался мысли о том что он ведь гораздо моложе меня. Как минимум года на три моложе чем я. Испуганный балбес с тонкой шеей и стриженным затылком отчаянно крутил баранку объезжая воронки. Мы оба знали что красные кресты на нашей крыше и бортах это теперь не оберег, не защита. Это мишень. За стеклом кабины ничего не было видно от черного дыма из которого все время появлялись оранжевые клубы пламени и стальные бронированные громады с неясными очертаниями. Потом изображение совсем заволокло какой то серятиной остались только звуки и запахи. Мы затаскивали в кузов   танкистов, от которых исходил запах ужаса. Страшный горелый запах был повсюду. Гарь, сажа и рев оранжевого пламени. Я ругал Петровича самыми последними словами и без конца кричал

- Морфий !!! Еще морфий!!! Давай скорее!!!

            Внезапно все звуки пропали, копоть гарь и дым тоже исчезли. Наступила Звенящая Тишина.  Яркое белое солнце светило над нами. Мы мчались  по улице Дамбовской возвращаясь на свою четвертую подстанцию скорой медицинской помощи города Тюмени. Петрович как всегда молчал. Молчал и Крокодил Гена. рация молчала и тихо потрескивала. Уазик немного портяхивало на выбоинах Белый рассветный солнечный свет ярко резал глаза после оранжевого пламени и черного дыма казался нестерпимым. Солнечный свет делал невидимым все вокруг. Не видно ничего кроме яркого белого света. Из белой точки солнца вырастал чёрный крест. Звенящая тишина превратилась в истошный вой пикирующего Юнкерса. Черный крест быстро увеличиваясь закрыл солнце и оформился в хищный силуэт Штуки с торчащими под крыльями неубираемыми шасси обутыми в обтекатели. Лаптёжник захлебываясь воем сирены лупил по нашему санитарному УАЗзику из обоих пулеметов.

- Сууука !!! Тварь !!! Он стреляет в красный крест!!! орал Петрович вылетая через обочину в березовую рощу перед больницей водников.

            Бежевая Волга едва только тронувшаяся на светофоре шарахнулась от нас в сторону. УАЗик мчался по березовой роще. Петрович отчаянно материл лётчика последними словами, а я в оцепенении смотрел в холодные голубые глаза пилота Штуки. Он делал второй заход. Крылатый Шакал снова заходил от Солнца. Я видел не только его глаза, я видел всю внутренность кабины, рычаги, стрелки приборов.  Холеную белую руку с аккуратными ногтями лежащую на рычаге сбрасывания бомб. По остеклению фонаря кабины ползли указатели скорости и высоты между ними тонкая проволока. Пилот доворачивая на цель ловил наш УАЗик в перекрестие этой проволоки и курсового красного штриха на остеклении кабины. Я видел белобрысые слипшиеся волосы на лбу, смотрел в ледяные голубые глаза и верил, нет не верил, а твёрдо знал что если я буду не отрываясь смотреть в его глаза, он обязательно промахнётся. Я вцепился руками в ледериновое сидение УАЗика.  Вой пикировщика нарастал и кажется только этот вой уже рвал в клочья всё вокруг без всяких бомб.

- Эх путь дорожка фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая.

- А помирать нам рановата-а-а-а! Есть у нас еще дома дела!

            Густой хрипловатый бас Аркадия Петровича очень сильно задрожал зазвенел и сорвался на словах "бомбёжка любая". Стоп... откуда в машине ребенок??? звонкий детский голос бойко распевал :

- Шли мы дни и ночи, было трудно очень,

- Но баранку не бросал шофёр.

            Петрович подпевал ребенку. Да этот же Полина. Это моя дочь, Ей три года. Она сидит у меня на руках, и это она конечно же пристала к Петровичу с расспросами а знает ли он песню про фронтового шофера...

            Да ... это медицинская врачебная судьба отрубаться после дежурства и прокинувшись спрашивать себя .. Где это ??? Как это ??? Где я, а где не я.

            Петрович прятал лицо, довезя нас с Полиной до подъезда очень поспешно попрощался и уехал. Я не видел его больше никогда.

            Я проработал на скорой совсем не долго, но и сейчас если случатся в туманной ночи мигалки или вой сирены мне всегда хочется послать им вслед взмах рукой с пожеланием профессиональной удачи. Моя память не сохранила лица Крокодила Гены. Я много слышал его но в лицо видел всего несколько раз. А вот Петровича я почти не слышал, но видел много. И все равно, думая о нем, я вспоминаю почему то не того с кем работал, тогда в 81-м (его лица я теперь тоже почти не помню). Зато фотографически помню совсем другого - тридцатилетнего. Вот он чуть изогнувшись поворачивается оживленно жестикулируя, становится черно-белым и застывает в щегольском послевоенном двубортном пиджаке улыбаясь мне с той фотографии на стенде "Они сражались за Родину".