Двадцать писем к другу. Пещерный дебют. Эпизоды 1-7.

Эпизод 1. Побег.

  С учётом обстоятельств, ситуации и всей предыстории происходящего нынче, я уверен что эти письма не просто досужие рассуждения о былом. Я считаю их действенным и очень важным элементом помощи в сложившихся обстоятельствах. А обстоятельства эти, надобно сказать, никоим образом не являются уникальными, а как раз таки напротив, завтра или послезавтра вполне вероятно могут обнаружиться вокруг каждого из нас. Именно в той же самой сходной логике что и автор тех самых, известных всем Двадцати писем к другу, я избрал это название подразумевая что каждый читающий мог бы подразумевать, что письма адресованы именно ему. А потому, давайте вспоминать о хорошем.

1980-й год выдался богатым на события очень памятные, хорошие и разные. Много происходило впервые и это была непрерывная одиссея открытия мира с широко распахнутыми глазами и ощущением что не то что бы «дух захватывает», а что «захватило и не отпускает». Это было упоительное и очень памятное ощущение того, как ты ежеминутно не перестаёшь удивляться и радоваться происходящему.

Год начался с того, что нам, всему второму курсу лечебного факультета объявили захватывающую новость. Женская половина курса после зимней сессии продолжает обучаться как и ранее, а у мужской половины появляется возможность перейти на вечернее обучение. Только добровольцы, шаг вперёд! Шагнули практически все поголовно. Днём вы будете трудиться на строительстве студенческого общежития по улице Мельникайте, 59, а вечером учиться как прежде, посещать лекции и практические занятия.  Это вызвало небывалый ажиотаж, какой то немотивированный энтузиазм и почти психопатическое веселье от предстоящей работы на стройке. В группы вечернего обучения записались даже «домашние студенты», те кто жил в Тюмени дома с родителями и никакой нужды в приоритетном вселении в общежитие не испытывал.

Что примечательно, ни в чьей, абсолютно ни в чьей буйной голове не возникло даже мысли о том, а будут ли за это платить, а сколько будут платить за эту работу. Не будут? А почему именно не будут платить? В первый учебный день весенне – зимнего семестра мы затемно собрались в самом  начале улицы Мельникайте. Зимний рассвет еще даже не обозначился. Край улицы казался краем города.  Через снежное марево впереди была видна громада ТЭЦ-1 с высокими трубами из которых  с шумом валил бурый торфяной дым. За зданием ТЭЦ-1, трубами и дымом была вселенская пустота, Космос, ледяное пространство без конца и без края. Девять этажей общежития с пустыми глазницами окон отделяли ледяную тьму от живого тёплого города с золотыми светящимися окошками, с обледенелыми троллейбусами залитыми светом, с ручейками спешащих людей, бегущих по тротуарам прокопанным между высоких сугробов.

Несколько десятков студентов шумной компанией собрались у забора стройки. Резко бил прожектор на балконе третьего этажа над козырьком входа. Над шевелящейся поверхностью мохнатых шапок вставало сизое облако пара и табачного дыма.  Совсем скоро появился декан Донат Фёдорович Клушин и молодой парень – прораб стойки, который с ужасом глядел на этот пульсирующий многоголовый сгусток раздолбаев. Очень долго все получали спецодежду и инструменты. Каски, подшлемники со шнуровкой от лба до затылка, рукавицы и прочие лохмотья (фуфайки, ватные штаны), кувалды, молотки, ломы. Всё по взрослому.  Потом был долгий исполненный паники инструктаж по технике безопасности. Молодой прораб долго срывающимся голосом говорил о том чего на стройке нельзя, чего совсем нельзя и чего нельзя ни в коем случае. И чем больше он об этом говорил тем яснее в слезящихся глазах его проступало выражение тоски и ужаса. Да простит мне Антон Павлович. Инструктаж завершился тем что Патрахин и Прокопенко водрузили каску на ступени крыльца и проверили её кувалдой с размаху широкой дугой  над головой с приседанием в момент удара. К великому удивлению каска не разлетелась в клочья, а сплющилась в таблетку. Молодой прораб убежал ругаться с нашим деканом, а наша шумная толпа дружно как по команде разбежалась по этажам общежития обозревать окрестности. 

Вспоминая этот семестр работы на стройке я до сих пор недоумеваю как так могло случиться что за все это время никто не улетел в шахту лифта, не попал под высокое напряжение, никого не переехали погрузчиком и  наша радость и упоение от этого строительного приключения ничем не были омрачены. Начали мы познание строительных профессий с пробивания отверстий в межэтажных перекрытиях для прокладки канализационных, водопроводных и отопительных труб. Это было чрезвычайно удивительно осознать, что оказывается железобетонная плита межэтажного перекрытия вовсе не является незыблемой сущностью. Её оказывается, довольно легко можно пробить в заданном месте. Уму непостижимо.

Конкретных воспоминаний о работе на стройке на уровне событий у меня сохранилось очень мало, зато есть очень яркие воспоминания на уровне ощущений. Ощущение того, насколько же это здорово и замечательно и как же это интересно, и как много новых навыков появилось. И еще постоянное ощущение  строительной пыли в волосах жестких как проволока, но которые в те времена на голове не просто достоверно были, а таки были в в изобилии! А еще в ходе работы на стройке было сделано одно потрясающее, умопомрачительное открытие.  Оказывается. Можно исчезнуть на целый день и никто не хватится тебя. Как я теперь понимаю, молодой парень - прораб был счастлив, когда нас на стройке нет и невыносимо страдал, когда мы на стройке были. Никаких деканатских проверок посещаемости на входе и на выходе не проводилось. Этим конечно же никто не пользовался нагло и много. Но если аккуратно и чуть чуть то получается весьма даже соблазнительно.  Именно таким образом и возник план! План побега группой лиц по предварительному сговору.  Я очень хорошо запомнил момент и место возникновения плана.

Это было в машинном отделении  над шахтой лифта. Над той шахтой что с северной стороны здания общежития по Мельникайте 59. Со стороны озерка, которое позже получило название Сухэ-Батор. Обычно с крыши машинного отделения можно было вполне великолепно смотреть на излучину Туры, на бескрайнее Белое Безмолвие, на громаду здания ТЭЦ, на бурый торфяной дым. Но в тот день завывающий ветер и секущая в лицо снежная крупа  загнала нас в бетонную будочку машинного отделения. Там уже на этапе возведения стен краном был поднят лифтоподъемный механизм и среди деревянных ящиков и причудливых зубчатых колёс было очень воодушевительно курить и плевать вниз в лифтовую шахту. За этим самым занятием мы и собрались в той бетонной будке машинного отделения.

Там и грянул рассказ Андрея Топорова о пещерах, о спелеологах, о спуске на жюмарах по веревке в глубокие колодцы, О громадных залах со сталактитами и сталагмитами, о подземных озёрах, о прохождении «шкуродёров» глубоко в толще горных пород, о взаимовыручке и коллективной ответственности друг за друга этих отважных людей – покорителей пещер. И главное, это всё не где то там. Не за тридевять земель. Всё это здесь и сейчас. Тут вот на Урале, совсем рядом. И мы можем принять в этом участие. Приближался праздник 8-го марта. К этому дню присоседилось какое то невероятное количество выходных, плюс какое то количество дней сбежать со стройки вообще не представляло особой проблемы. Плюс на крайняк (если совсем подопрёт), то можно сдать кровь. А это еще плюс два дня. 

В общем, из всей аудитории, которая разинув рот слушала тогда рассказ  Андрея Топорова сидя на ящиках лифтоподъемного механизма сформировалась группа желающих из которой в конце концов осталось трое. Иванов, Топоров, Носырев. Восьмое марта неумолимо приближалось. Нужно было готовиться. Подготовка планировалась нешуточная. К моменту принятия решения у меня не было практически никакой подходящей одежды и совсем никакого оборудования для намеченного мероприятия, включая элементарное – рюкзака не было. Так я познакомился с Вовой Федорцовым. Андрей Топоров привёл меня к нему домой, кажется это было на улице Карской. Квартира располагалась на последнем этаже пятиэтажки из белого кирпича. Андрей привёл и представил, что вот, в Дивью пещеру мы едем вместе надо человека укомплектовать, оборудовать. 

Я практически ничего не помню из оборудования и подготовки к походу в Дивью пещеру в тот вечер. Но я фотографически запомнил коллекцию камней – минералов на стеллажах, просмотр завораживающих фотографий на диапроекторе, Рассказы про чёрного альпиниста которого многие видели и на Алтае и на Кавказе, даже те кто прежде не верил в призраков. Именно в тот вечер я впервые услышал о легендарном сване Михаиле Хергиани. Раскрыв рот слушал про восхождения Рейнгольда Меснера на K2 летом прошлого года. Осенью Голос Америки сделал цикл радиопередач об этом восхождении и некие люди, чьи фамилии ни в коем случае нельзя называть записали эти радиопередачи на магнитофон.  Бобину послушать конечно же достать никак нельзя. А вот устные пересказы об этом передаются наидостовернейшие, доподлинные!  Именно в тот памятный вечер мне в руки попала толстая книга Мориса Эрцога «Анапурна» которую я несколько позже проглотил запоем.  В общем это был некий «прыжок в сторону» от подготовки к походу в Дивью пешеру. Не мудрено что дело кончилось распитием бутылки болгарского бренди «Сленчев Бряг». Из неё сначала было решено немножечко отлить, а потом стало очевидным что возвращать её в папин бар категорически нельзя ввиду внезапно случившегося дефицита уровня жидкости. Таким образом было принято тяжелое решение её окончательно опустошить, тару утилизировать. Таковы обстоятельства того далёкого памятного вечера. Эти ощущения всё ярче, хотя уж сорок два года минуло с тех самых пор.

Весь конец февраля происходила лихорадочная подготовка к походу. Я был постоянно поглощен приготовлениями и слушал прекрасную музыку топонимов Дивьей пещеры: Грот Сказка, Страна Дураков, Прокатный стан, Кабан, Каземат, Щель Мефистофеля. Длинна разведанной части пещеры почти 10 километров, в пещере два этажа и подозревают наличие третьего. Это самая крупная пещера на Урале. Пол сотни гротов из них десяток особо крупных залов в которых без труда поместится пятиэтажное здание. От всего этого "Сносило крышу". Особенно казалось непостижимым и притягательным наличие подземного озера в одном из гротов.  

С миру по нитке, с бору по сосенке у меня уже набирался солидный арсенал. Кроме рюкзака, транспортный рюкзак для прохождения шкуродёров, котелки, фляжки, одежда, обувь, верёвки. Даже кто то дал попользоваться пару скальных крючьев. Далеко не всё это в конце концов удалось взять с собой.  Спасибо Тюменскому Тур. Клубу. Ну и отдельная тема  лыжи и  лыжные ботинки. Меня ими тоже кто то снабдил. Но тут конечно обрисовалась существенная проблема. На лыжах я ходил чрезвычайно плохо. В городе, где я учился в школе снег случался не очень часто. На занятиях по физкультуре в Тюменском мед. институте я иногда умудрялся ломать по две пары лыж за одно занятие. Ну с этим надо как то справляться. Это же не повод не идти в этот поход. Значительную часть пути, более десяти километров предстояло пройти на лыжах. Продукты, тушенка, припасы все было собрано. Очень хорошо помню первое и второе собрание группы в подвале Тур Клуба на Рижской. Кроме меня, Шуры Носырева, Андрея Топорова и теперь уже знакомого мне Вовы Федорцова в группу входили еще несколько человек из Индустриального института и Университета. Я сразу же почувствовал себя «Среди Своих».

Ну и наконец то настал тот самый день. Тюмень, вокзал, перрон, поезда, беготня второпях. На поезд я едва не опоздал. Был очень реальный шанс отстать от группы. Дело в том, что в моей голове родился проект. На всем пути следования поздравлять маму с Международным Женским днем Восьмое марта  из разных городов по пути следования. И надобно сказать план сработал. Моя мама в Запорожье получила поздравительные телеграммы последовательно из Тюмени, Свердловска, Перми, Соликамска, Чердыни и Ныроба. До моего возвращения в Тюмень они оборвали телефон в общежитии ТюменьПромСтроя, где я жил, звонили родителям друзей. Хорошо что дело не дошло до звонков в деканат. Очень хорошо помню как я бежал с тяжеленнейшим рюкзаком на плечах и лыжами под мышкой от почтового отделения тюменского вокзала через подземный переход к поезду. Фотографически помню эти угрюмые картины тюменского вокзала. Именно в этом киноэпизоде моей памяти тюменский вокзал кажется мне особым средоточием угрюмости и антисанитарии. Особенно колоритные бомжи на затертых креслах из желтой гнутой фанеры, ледяные ступени перехода, острые запахи мочи, креазота и угольной пыли. В поезд я запрыгивал уже почти на ходу. Проводник уже опустила площадку и не очень была настроена меня впускать. Знала бы она о моей решимости и готовности пройти даже через стальную стену вагона, если потребуется. Вступился проводник соседнего вагона, который стал кричать ей, что там впереди  садилась в общий вагон группа с рюкзаками и лыжами.  Я взлетел в тамбур с огромным рюкзаком и лыжами прежде чем проводница успела как то отреагировать и поднять площадку. Она даже ничего не успела сказать как я уже протиснулся в тамбур и исчез с билетом наперевес. 

Маленькая коричневая картоночка с дырочкой  посредине, железнодорожный билет в вытянутой вперёд руке как мой пропуск к тем ощущениям, впечатлениям и эмоциям куда мне так надо, так надо, что вот больше всего на свете надо!!! Те поезда что везли нас в те годы в пещеры, на скалы, в горы и на речные сплавы, почему то кажутся мне сейчас каким то средоточием вселенской радости и счастья. Конечно же они были весьма и весьма обшарпанными. Конечно они были весьма и весьма усталыми, стучащими, дребезжащими, Наверняка они не очень хорошо пахли и не были особенно дружелюбным местом. Но всего этого я упорно не помню. Помню только лишь сказочные фантасмагоричные морозные узоры на окнах. Удивительной красоты снежную шубу в тамбурах, блаженное тепло от угольной печки и состояние непобедимого ликования, безусловного счастья от того что мы едем, туда, куда мы едем. На Чусовую, на Азовку, на 7 братьев. Ура, едем! Снова едем! Я как будто бы становился богаче каждый раз, когда снова слышал этот стук колёс и радовался, радовался, радовался!  

С тяжелым негабаритным рюкзаком я долго протискивался по вагонам весь распираемый и переполняемый эмоциями от того что я здесь, а не на перроне.  Лыжи и лыжные палки постоянно пытались растопыриться в разные стороны и воткнуться прямо в глаз кому ни будь из пассажиров рассевшихся и разлёгшихся повсюду. Поезд уже давно отсчитывал колесами стыки рельс.  В нашей компании в общем вагоне меня считали достоверно отставшим и конечно же горевали  о том недолго, потому что на весь вагон реяла песня Аделунга, которую я в тот момент тоже услышал впервые:

Мы с тобой давно уже не те,
Мы не живем делами грешными:
Спим в тепле, не верим темноте,
И шпаги на стену повешены.
В нашей шхуне сделали кафе,
На тумбу пушку исковеркали,
Истрачен порох фейерверками,
На катафалк пошел лафет...

Я не прервал песни своим появлением, а дослушал до конца стоя в проходе, совершенно очарованный словами, атмосферой, голосами моих товарищей и подруг по этому замечательному походу. Как же это замечательно, успеть и оказаться не там, а здесь!

Море ждет, а мы совсем не там, -
Такую жизнь пошлем мы к лешему.
Боцман - я! Ты будешь капитан.
Нацепим шпаги потускневшие.
Мы с тобой пройдем по кабакам,
Команду старую разыщем мы...
А здесь, а здесь мы просто лишние, -
Давай, командуй, капитан!

Мое появление вызвало всеобщий восторг и радость. Особенно радовался Андрей Топоров, обнимал меня и хлопал по спине. Обнимал и хлопал по спине. Так должно было случиться, потому что по иному случиться просто не могло.

***

 

Эпизод 2. И полетели телеграммы родных и близких известить...

   На свердловском вокзале я мчался по перрону в поисках почтового отделения весь в радостном упоении от того что не проспал. Стоянка была длительной, но поторапливаться стоило. Вопреки опасениям почтовые барышни в Свердловске оказались очень бодрые и расторопные, с телеграммой все очень оперативно сладилось и я вовсю прыть припустился к своему поезду. Свердловский железнодорожный вокзал я видел уже во второй раз. Он как и прежде поразил меня помпезной лепниной. Живописными плафонами в залах во весь потолок. Живописные сцены хотелось разглядывать задрав голову, но нужно было мчаться. И я мчался. Очень был поражен одной деталью. На стене среди лепнины полусфера – раковина из камня. Над ней же лепная надпись на стене «Кипяток». Не знаю почему я так удивлён этой надписью до самого сегодняшнего дня. Наверное потому что успел её увидеть. Теперь таких надписей уже нет.  

И мы не так часто задумываемся над тем что видим то «чего уже нет и скоро совсем не будет» По заснеженному перрону я прибежал в свой вагон задолго до отхода поезда. На перроне как раз напротив нашего вагона стояло массивное каменное сооружение занимавшее почти всю ширину перрона. Этот  домик – киоск с витринами на четыре стороны в полукруглых арочных окнах был тоже весь сплошь покрыт лепниной. Сквозь  арочные окна в морозных разводах видны были выставленные булки, калачи, бутылки с лимонадом, колбаса колечками и всякая прочая снедь, которую почти никто не покупал. В те стародавние времена продукты в поезд все и всегда брали с собой из дому.  Блаженное вагонное тепло, замороженный лепной домик с калачами и лимонадом в арочных окнах, весь насквозь пропахший ароматными свежими булками и залежалой несвежей колбасой.  Ведь это тоже всё из разряда того что посчастливилось успеть увидеть. То чего уже теперь нет и скоро совсем не будет.  

Мы с Андреем Топоровым лежали на верхних полках друг против друга и слушали открыв рты увлекательнейший рассказ о сплаве на плотах по Вижаю через Пашийский Прижим.    И стук вагонных колёс сливался с глухими ударами тяжелых  вёсел в деревянные тёсанные топором уключины. И ледяные брызги летели под самый потолок вагона до самых верхних полок. Эх как же сильно качает, то ли вагон раскачивается на волнах, то ли плот стучит по рельсам. Только не спать! Только не проспать всё самое яркое, самое интересное! Столько всего вокруг, а тут вот заснёшь вдруг и все это будет происходить без тебя и вагон в пене и брызгах летящий через пороги и перекаты, и плот окутанный угольным дымом с гротом трясущийся по рельсам, все мимо, всё не при тебе! Только не спать! Изо всех сил налегая на огромное весло мы с Андреем противостояли ударам и толчкам стремительного течения, которое на каждом камне грозило опрокинуть наш вагон, а через покрытое морозными узорами стекло развевалась и бушевала пегая борода Акинфия Никитича Демидова. Он стучал шишковатым кулаком в замёрзшее узорчатое стекло и в такт ударам тряс бородой и надтреснутым властным голосом покрикивал на нас с Андреем:

- Шибчей! Шибчей налегайте, Шельмы! Передним табань! Задним загребай!

- Ану еще! Еще навались задним! Так держи! 

- Полосного железа сорок два пуда. Ядер двухфунтовых тридцать четыре пуда. Восемь якорей морских Адмиралтейских! Книппели да брандскугели все счётом принятые! Гвоздей, да разного скобяного товару восемь пудов да четыре фунта! За всё с вас, с босяков спрошу! Сполна спрошу! Не зевай, от берега задним  табань!   

Страшен был Акинфий Никитич. Жуть и оторопь пробирала от обещания за всё спросить сполна! Еще крепче мы с Андреем вцепились в огромное струганное топором весло и с надеждой смотрели вдаль. Нет ли там среди ревущих водяных клочьев зеркала ровной воды.

Пермь встретила  нас пушистым сверкающим свежим снегом, широкой белой гладью замёрзшей Камы реки с ниточками тропинок с берега на берег. Мы сдали все свои рюкзаки и лыжи в камеру хранения и отправились обозревать город Пермь. В вокзальном буфете был куплен огромный пакет удивительно дешевых жаренных пирожков. Они были огромных размеров с закоксовавшимися твердокаменными носиками, но мягкие посредине. Впрочем даже эти обугленные носики вполне поддавались разгрызанию. Каждому из нас досталось по три штуки и как только пирожков не стало, мы достаточно много времени провели в оживлённом споре о том, с чем же были эти пирожки. Не то повидло или творог, не то картошка с капустой, не то мясо с  грибами.   Общего мнения так и не было, но сошлись на том, что раз пирожков больше нет, то лучше не задумываться о том что же было внутри. Истина может не обрадовать никого. В Перми мы посетили краеведческий музей, Там впервые я увидел скелет мамонта и очень впечатлился. А еще, мы сходили в кино на премьеру фильма "Москва слезам не верит". После кинопремьеры дискуссия среди нас об этом фильме тоже разгорелась нешуточная. Мнения высказывались разные, аргументы приводились веские, споры были горячими, обсуждения шумными. С Пермского глав. почтамта так же улетела поздравительная телеграмма с Праздником Восьмого марта моей маме, а ближе к вечеру мы вернулись на вокзал грузиться в свой поезд до Соликамска. 

Ах что это был за поезд! По силе впечатления могу сравнить только с японскими вагонами довоенного производства в которых мне пришлось ездить на Сахалине. Поезд на Соликамск состоял из вагонов ровесников, но только отечественного производства. Прямо таки какие то киношные интерьеры. Ну как же это описать? Крайняя степень изношенности. Истёртые детали из массива дерева, окна, полки, сидения. Всё крашено масляной краской на очень много слоёв с наплывами из застывшей краски. И дело даже не в степени изношенности, а пожалуй в том, что с первых же шагов в этом вагоне возникало ощущение что ты внутри музейного экспоната находишься. Стены были оклеены каким то материалом вроде прессованного картона с выдавленным рельефным орнаментом, который теперь бы назвали "Огурцы". Все это тоже многократно безжалостно крашенное. Зачем я об этом так много? Не знаю... С годами появилось какое  то особо трепетное отношение к деталям, к исчезнувшим мелочам, которые нас окружали, к тому, чего теперь уже нет, и скоро совсем не будет.  В унылой обстановке этого ретро поезда все мы как то очень быстро разбежались по своим полкам и улеглись спасть под завывание вездесущих сквозняков. Ни песен, ни дискуссий. Не иначе убегались в Перми. И у молодых случается усталость. 

В Соликамск мы прибыли глубокой ночью. Через два часа у нас пересадка на автобус до Ныроба. Еще подъезжая к Соликамску на этапе сборов и подготовки к высадке, выяснилось что у нас проблемы. У Андрея Топорова случился блефарит, в простонародье ячмень. Весь правый глаз заплыл и огромное фиолетовое верхнее веко не позволяло смотреть. Даже мышечным усилием открыть глаз Андрей никак не мог. Хотя и бодрился, но явно испытывал сильную боль. Ёжился, вздыхал и осторожно поворачивал голову из стороны в сторону.    Через два часа автобус здесь же с привокзальной площади. Быстро посовещавшись действовать стали столь же быстро и решительно. Мы с Андреем помчались искать больницу в беспробудно спящем ночном городке. А Вова Федорцов и Шура Носырев отправились обратно в здание железнодорожной станции штурмовать почтовое окошечко, будить почтовую барышню, отправлять поздравительную телеграмму моей маме. 

Сразу на привокзальной площади мы разбудили спящего в машине таксиста, с вопросом в какой стороне находится больница. Он предлагал довезти, но нашим бюджетом это было не предусмотрено и мы рванули вдоль по улице в ту сторону куда он махнул рукой. Мы бежали по по улице по отполированной до блеска ледяной мостовой и ни попутно ни навстречу не было ни одной машины, ни одного пешехода. В те стародавние времена  было именно так, ночь - значит ночь. На улицах ни души. Вдоль дороги высоченные сугробы. Прямая как линейка улица в конце которой по словам таксиста располагалась больница.  Через два часа автобус от привокзальной площади. Следующий только завтра. Если остаются все, то весь график похода летит. Если разделяемся и остаёмся, то тоже не хорошо. Совсем не хорошо. Давай подналяжем. Андрей бежал за мной придерживая голову обеими руками. Наверное что бы меньше тряслась. Очевидно больно. Сегодня я заглянул на Яндекс карты и измерил расстояние. 4,5 километра в одну сторону. Итого 9 км. Улица прямая как линейка. Память не подводит. В приемном отделении мы принялись барабанить кулаками в запертую дверь. Нам очень быстро отворила сонная медсестра. Заспанный доктор сочувственно покачал головой, закапал глаз. Наложил повязку. Выдал с собой два флакона капель глазных "Сульфацил натрия". Две пипетки в тубусах, бинт, марлю, вату для повязок.  Сказал капать в оба глаза 4 раза в день. Повязку носить только на одном глазу. И снова бежим. Бежим и посматриваем на часы Вроде бы успеваем, но поднажать будет не лишним. 

Плюхнувшись на сидение автобуса я подумал, что в этой поездке нам, и особенно мне определённо везёт. Удивительно но в течении десятиминутной стоянки в Чердыни мне тоже удалось отправить телеграмму на автостанции. В Ныроб мы прибыли  утром и пока мои товарищи бегали по окрестностям в поисках какого ни будь завтрака, я оперативно управился с отправкой последней поздравительной телеграммы. "Всё! Теперь до самого Ледовитого океана никаких почтовых отделений дальше нету!" - наивно подумал я. Да и не удивительно. Я впервые в жизни оказался в такой невообразимой глухомани. Где находится этот Ныроб мои родители долго и безуспешно искали на карте СССР. Потом нашли в атласе автомобильных дорог.   Ужаснулись. 

Нам предстояло пройти более десяти километров на лыжах по лесу. Мои товарищи прямо на автостанции одели лыжи и по сельской улице пошли к окраине села Я предпочел идти пешком неся лыжи в руках. Я догнал моих товарищей на окраине села. Они сидели на пригорке над картой глядя вдаль и оживленно обсуждая ориентиры на местности и их эквиваленты на карте. О карте следует сказать отдельно. И карта местности с кроками - заметками  и рисунками на полях  и карта пещеры с гротами, этажами и примерными расстояниями была напечатана на ротаторе. Это некое копировальное устройство, которое позволяло получить "синьку" копию на которой все надписи и изображения были ядовито синего цвета. И та и другая карта  у нас были видавшими виды, истрёпанными с утраченным на сгибах изображением. Но других, лучших никто не видел. И эти казались верхом надежности, точности и совершенства. Они вселяли уверенность в том, что все идет как надо. Рекогносцировка закончилась, я тоже встал на лыжи, все тронулись в путь.

***

 

Эпизод 3. Закат случится в 19 часов.

     Десять километров на лыжах это меньше двух часов ходу, при условии, что этот ход таков, каким его привыкли понимать люди, регулярно одевающие лыжи и испытывающие удовольствие от  того, что происходит после этого. За годы и десятилетия прошедшие с тех пор я тоже научился испытывать удовольствие от процесса и стал ходить на лыжах гораздо лучше, чем тогда. Но в тот день этот путь стал для меня тяжелым испытанием. Конечно, хотелось бы про Голгофу что то такое ввернуть. Но надо быть скромнее.  Я постоянно падал, тонул в глубоком снегу. Иногда не мог найти опору ногами в рыхлом снегу который доходил мне до подмышек и кажется готов был поглотить меня с головой. Выбраться на уровень лыжни не снимая рюкзака было никак невозможно.  Нужно было сохранить лыжи на уровне поверхности и не утопив лыжи опираясь на них стараться что бы они не встали "на ребро" влезть на них часто не имея твёрдой опоры под ногами. Следующее испытание - застегнуть крепления. Потом стоя на зыбком снегу выкопать утонувший где то рядом рюкзак, одеть его, нашарить закопанные лыжные палки и если ни на каком из этапов ты не упал, можно трогаться в путь. Если упал, вся  последовательность повторялась сначала.    В самом начале пути одно из таких падений закончилось тем что одна из моих лыж отстегнулась и копьём ушла в глубокий рыхлый снег в непонятном направлении. Обнаружить ее никак не получалось. Понадобились усилия всей группы что бы в шестнадцать рук выкопать огромную яму и обнаружить пропажу, которая грозила срывом всему мероприятию. Опять везёт. 

    Иногда успешно встав на лыжи после очередного падения я обнаруживал себя стоящим на лыжах с рюкзаком на плечах в глубокой яме с отвесными краями состоящей из утрамбованного снега из которой нужно было выбираться на лыжню находящуюся на уровне моего подбородка.  Часто падения следовали одно за другим и  частенько особенно на подъемах я впереди себя видел накатанную лыжню, а сзади глубокую снежную канаву с редкими перерывами в виде лыжни. На спусках я ставил себе задачу выстоять как можно дольше с тем, что бы упасть как можно позже в конце спуска. Это получалось не всегда. Один раз я даже угодил боком в твёрдый пень едва присыпанный снегом. Чувствительно. Мои товарищи помогали мне как могли. Не только тем, что помогали встать, протягивали лыжные палки для опоры. Подходили ко мне барахтающемуся в глубоком снегу, становились рядом, предлагая опереться не на две, а на четыре лыжи (свои и мои). Кроме того всячески подбадривали рассказывали всякие весёлые истории явно нацеленные показать что никакого напряжения нет, никакой нервозности нет. Ситуация  складывается нормально и до перспективы ночевать в лесу нам еще ой как далеко. Они делали привалы гораздо чаще чем им хотелось и периодически каждый из них тихонько предлагал ополовинить мой рюкзак. 

Дважды мы проходили через брошенные деревни. И для меня это тоже был шок. Открытие мира. Я не предполагал прежде что такое возможно. Одну из деревень мы наблюдали с околицы во время привала и не заходили на деревенские улицы. Там был особенно глубокий рыхлый снег. Местами дома были занесены снегом по самую крышу. Некоторые выглядели относительно сохранными. Другие же напротив покосившиеся обнажали в серые небеса  ужасающие голые рёбра своих стропил  на которых местами еще ошмётками висели остатки кровли. Как так могло случиться что люди бросили свои дома и уехали для меня было никак непонятно. Я видел это впервые, и если бы мне кто то сказал, сколько я еще увижу таких брошенных деревень, я ни за что бы не поверил. 

    Вторая брошенная деревня, которую мы увидали находилась на каком то замечательном южном склоне на котором снег был очень сильно оплавлен в виде твердого наста и по нему совершенно спокойно можно было ходить без лыж. Ах какое же это счастье случилось. Я сам для себя вывел такое сравнение в тот момент: будто я был безногий, а тут раз, и у меня снова ноги выросли. Ликовал и радовался. Мы сделали привал и пешком пошли посмотреть деревню. Валера Чичков, который среди всех лыжников был самый лыжный, сказал, что он вместо привала пойдет вперед, сбегает на разведку без рюкзака. Понять что там впереди и сколько еще  нам идти. Светлого времени у нас еще почти пять часов.     

    В деревне мы не прекращали удивляться. Добротные кержацкие дома с большим крытым двором, как это обычно на Урале принято. Степень сохранности домов очень высокая. Все рублены из очень толстых брёвен. богато украшенные резьбой наличники почти повсеместно сохранились Рядом множество всяких стаек, коровников, конюшен, сараев и сарайчиков. Даже не разобрать что есть что. Очевидно хозяйство при каждом доме когда то было большим и крепким. В одном месте набрели на очень справную баню, кажется вполне пригодную что бы затопить, натаскать воды и париться. Ковшики шайки, вёдра, всё в наличии, только веников негде взять. И хотя с нами все время было очень явное неудобство вроде того что, мы де по чужому подворью не спросясь ходим и заглядываем везде, мы все таки зашли в пару домов поглазеть. Там тоже было полным полно всякой утвари, даже одежда какая то была. Кругом так же следы пребывания каких то посетителей гораздо менее деликатных чем мы. 

    Тогда в этих избах у меня впервые зародилась смутная мысль, что наверное, я не всё знаю об окружающем мире, о том что происходит вокруг и что есть какие то процессы, явления и события которые меня совсем не коснулись и о которых я не имею ни малейшего представления. Я не переставал удивляться как много имущества оставили люди. Зачем они уехали? Почему? В сенях одной избы на гвозде висели ножницы. Совсем небольшие Не маникюрные но и не портняжные. Явно было видно, что это очень старое изделие, может быть даже старинное. Форма такая, какой я никогда прежде не видел. Металл очень тёмный но ни капли ржавчины нет. Мне очень хотелось их взять, но твердое знание что этого нельзя делать настойчиво заставило меня повесить их обратно. Ну хоть в руках подержал.  Когда мы уже собирались уходить, я увидел на круглом столе посреди комнаты небольшую стопку писем. Будто бы их приготовили упаковать и забыли. Я прочитал обратный адрес на верхнем конверте "Курская область, колхоз "Родина Хрущева", такому то " И все. Ни села, ни района ни дома ни улицы. А ведь работало же. Наверняка доходили письма. Мне подумалось, что наверное нужно положить письма в печку и поджечь. Но тоже не стал. Оставил там где были. 

    Тем временем, наши девушки Аня и Люба  намазали всем нам бутерброды с ланченмитом и с завтраком туриста. Замечательные были консервы. Кто их помнит, конечно же знает. Воды не было. Топить снег не было времени. Поэтому стали собираться идти дальше. Тем временем вернулся Валера Чичков и доложил, что пробил лыжню почти до самой Колвы. С последнего пригорка он увидел большую реку. Это могла быть только Колва и за ней деревня тоже брошенная и это не может быть никакая другая кроме как Цепия куда мы и идём. Чуть ниже по течению реки приметная скала с сильно выраженными слоями в точности как на наших кроках указано. Это и есть  скала Дивий Камень. Так что правильно идём. Сама пещера от деревни чуть ближе к нам еще вниз по течению на пару километров. Но на противоположном берегу, а там река почти никогда не замерзает. Поэтому идём к деревне. Дальше, но надёжнее.

    Посовещавшись, решили разделиться.   Основная группа где то минут через 30 - 40 будет на месте и займется поисками подходящего дома с крышей печкой и желательно с дверьми с окнами. Дрова, вода, ужин всё прочее.  Мы с Андреем Топоровым остались вдвоем и по всем подсчетам времени, расстояния и рельефа  светового дня нам должно было хватить что бы переправиться через Колву и дойти в Цепию.  Была к тому же надежда, что на открытой местности снег гораздо твёрже чем в лесу, потому что выбираться на лыжню из рыхлого снега это самое большое мучение. Дважды в пути мы останавливались снимали повязку и закапывали Андрею глаза как доктор предписал. Надобно сказать воспаление и отек значительно уменьшились, даже глаз понемногу открываться стал.

Я только спустя значительное время понял в чем смысл должности замыкающего. На жаргоне туристов и альпинистов его иногда называют "Затыкающим". И почему им быть так почетно. Замыкающий идёт позади всех и его обязанность никого не оставить за собой. Обычно это самый сильный, опытный и выносливый человек в группе. За ним нет никого. Замыкающий должен быть готов помогать, подгонять, подбадривать, подталкивать, тащить рюкзак своего товарища или потащить самого товарища, которому уже невмоготу.   Но он не может никого оставить сзади. За ним никого нет. Он замыкающий. При мне замыкающим оставили Андрея Топорова. Он периодически предлагал мне ополовинить мой рюкзак. Но я ссылался на то что дело не в рюкзаке, а в отсутствии лыжных навыков. И что пока нет угрозы что ночь нас застанет в лесу, будем пытаться как есть.  Даже если совсем без рюкзака это не очень сильно ускорит. Закат наступит в 19 часов, так что будем продолжать царапаться вперёд.

    Вопреки ожиданию лыжня с открытой местности очень быстро повернула в густой еловый лес, где снег снова стал рыхлым и глубоким. Еловый лес не такой как сосновый. Он почти всегда густой, плотный и тёмный. В таком лесу почти всегда сумерки. Умом то понимаешь который час. Но психологически, тяжело. Кажется, что уже совсем скоро ночь.   Ровных участков почти не было и короткие спуски чередовались с короткими же подъемами. А любой подъем, это самое ужасное.  Я начал было уже совсем поддаваться унынию и после каждого падения Андрей меня вытаскивал из глубокого снега и помогал взобраться на лыжи и одеть рюкзак, застёгивал крепления на моих ботинках. При этом он меня спрашивал: "Что ты там все время бормочешь? Ты что? молишься что ли?". Я отвечал - "Так ничего... Это просто  стихи. Молиться я не умею." Что за стихи я ему тогда так и не сказал. Но это был Корней Чуковский.

А в лицо ему ветер, и снег, и град:
«Эй, Айболит, воротися назад!»
И упал Айболит и лежит на снегу:
«Я больше идти не могу.
О, если я не дойду,
Если в пути пропаду,
Что станется с ними, с больными,
С моими зверями лесными?»
И встал Айболит, побежал Айболит.
По полям, но лесам, по лугам он бежит.
И одно только слово твердит Айболит:
«Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!»

   Но вот, посмотрите - какая то птица все ближе и ближе по воздуху мчится... Это был Вова Федорцов, он внезапно показался на соседнем пригорке и по лыжне лихо спустился к нам в распадок. Он прибежал к нам с известием и с первым чаем. Группа уже в Цепии. Дом нашли, дрова собирают,  скоро начнут ужин готовить Первый чай по быстрому сделали на примусе. Вова нам привёз его в алюминиевой фляжке вставленной в большую меховую рукавицу. Сверху натянута была шерстяная вязанная шапочка. Чай был совсем горячий, наивкуснейший, ароматный сверх всяких прежних представлений о том какой вообще бывает чай. А еще к чаю нам были доставлены две галеты.  И конечно по силе впечатления, это навсегда со мной этот аромат, этот вкус, это струящееся тепло и этот поступок. Я держал кружку обхватив обеими руками и пил это великолепное, изумительное тепло не только ртом, но и руками. Не успели  мы допить чай, как Вова заявил что ему пора возвращаться на заготовку дров, но он претендует на мой рюкзак. Я практически готов был разрыдаться и после короткой, но жаркой дискуссии, было решено что поскольку у Вовы в рюкзаке кроме пустой фляжки ничего нет, то мы ему отдадим понемногу и у Андрея и у меня. Убегая вперед он сказал что вся группа расположилась в третьем от реки доме. Он самый сохранный. От берега третий дом. И еще... Перед самым последним подъемом Вова положит на лыжню еловую ветку. Где лежит, значит это последний подъем.

Еще совсем немного движения еще немного падений и мы увидели еловую ветку на лыжне. Сил будто бы прибавилось. Сил будто бы удвоилось. Поднимаемся на пригорок. Так и есть. Эта картина так же навсегда со мной. Река замёрзшая покрытая ровным снегом. Через реку четкая линия лыжни. Сумерки еще не начались, но солнце уже заметно снизилось. Почти садится.    За рекой ровным рядом избы стоят. Крыши под снежными шапками. Третий от реки дом тоже хорошо виден. Слева от деревни чуть ниже по течению реки  большая каменная стенка на самом берегу реки. Это и есть скала Дивий Камень. Почти пришли. До чего ж хорошо, что со мной Андрей, Вова, Шура, Аня, Люба. Какие все родные! Какие все свои!  Спуск с пригорка к реке очень пологий почти комфортный. Даже устоял на лыжах. Не упал. Вышли на лёд. По ровной горизонтальной поверхности, по набитой лыжне из плотного снега до чего же хорошо идти. Да и деревня уже вот. Рукой подать. Расслабился.   Тут и случилось.

    Видимо совсем размяк от близости деревни, от осознания того что сейчас уже будет горячий ужин. Много можно будет пить. Чаю без счёту. Много кружек. От всего этого я как  то расслабился и упал. Упал вперёд на колени. Лыжи при этом встали на раскоряку буквой V. Что бы встать, я подтянул одну ногу,  и расстегнул крепление. Стал расстёгивать второе крепление. Сзади Андрей кричал, что бы я не расстёгивал крепления, но было поздно. Как только я отстегнул лыжи, лёд тут же треснул и я провалился. Как только я опомнился от неожиданного счастья оказаться  в полынье я увидел что Андрей Топоров стоит на лыжах рядом и тычет в меня сдвоенными лыжными палками.  "Хватайся!" кричит. Но я почувствовал, что ногами достаю дно и вода мне только до подмышек. Чуть чуть успокоился и его успокоил: "Отойди, говорю от края, сейчас вылезать буду. " Андрей несколько отошел от края и быстро продел острые концы лыжных палок в ременные петли для запястий. протащил палки сквозь петли. Получилось что то вроде длинных нунчаков Он бросил в мою сторону один конец связанных палок. А сам стоя на лыжах сел на корточки поперёк лыжни и удерживал второй конец. Тем временем, я снял и выбросил на лёд свой рюкзак. Постепенно выбрался на лёд цепляясь за Андрееву конструкцию. Андрей командовал: "Не вставай, ползи на пузе к берегу. Бросай рюкзак, бросай лыжи. всё заберем!"  

    До берега было совсем недалеко. И я был счастлив оказаться на берегу. Ну просто день счастья. Определённо везёт! До чего же бодрит водичка в реке Колве.  Я бежал по натоптанной тропинке вдоль остатков заборов, там где когда то сельская улица спускалась к реке. Скорее к третьему от реки дому. Я оглянулся. Андрей уже выбросил на берег мои лыжи и палки и как раз вытаскивал волоком мокрый рюкзак. Я вбежал во двор третьего дома, на крыльцо. Дверь настежь, но в доме никого. Выскочил снова на крыльцо. Да, именно, так и есть третий дом от реки. Кругом следы лыжных ботинок. На крыльце Вовин примус на котором грели чай. Рядом чей то полупустой  рюкзак, но больше ничего и никого. Ни лыж ни рюкзаков ни наших друзей. Никого вокруг  не видно, никого вокруг не слышно.    Мистика. Тем временем подошел Андрей. Мы оба оторопело глядели по сторонам не понимая куда все подевались.

***

 

Эпизод 4. Зазеркалье.

    Оставив нас с Андреем на лыжне у покинутой деревни группа в составе пяти человек отправилась к реке. Валерий Чичков, Александр Носырев, Александр Размашкин, Владимир Федорцов, Люба Никифорова и Аня, чьей фамилии я никогда не знал. Увы, Не знаю и теперь. Достаточно быстро лыжники преодолели остаток расстояния, вышли к реке и перешли по льду на Правый (западный) берег. Дома начинались сразу же от реки и уже третий от берега дом выявил вполне достаточную степень сохранности. Достаточную что бы ночевать. Крыша, печка, окна, двери - всё в порядке. Быстро разбежались по своим обязанностям. Вода, дрова, ужин. Вова Федорцов вскипятил на примусе котелок чаю для всех и налив фляжку для нас с Андреем, укутал её и убежал нас поддержать.

    Люба с Аней принялись растапливать большую русскую печь посреди избы. Печь никак не хотела разгораться. Дымила, чадила - дымоход был заметен снегом. Ситуация хорошо известная. Нужно было лезть на крышу пробить жердью небольшой канал в прямом летнем ходе. Тогда появится тяга. В этот момент выяснилось что деревня не совсем брошенная. То есть брошена не всеми жителями. Оказалось что единственными жителями деревни остались старик со старухой. Они живут неподалёку. Старик пришел узнать кто такие и за какой такой надобностью. После недолгого разговора старик пригласил всех к себе в избу. Сделал это уверенно и настойчиво, поэтому отнекивались недолго. После насыщенного дня проведенного на лыжне, всем хотелось в тепло. Часть вещей оставили в покинутом доме. В снегу напротив ворот сложили из лыж стрелу. Вова Федорцов возвращаясь эту стрелу сразу заметил, а вот мы с Андреем на фонтанирующем адреналине проскочили мимо и не увидели. 

    Поглядывая на садящееся солнце наши друзья отправили Любу к берегу, посмотреть не появились ли мы на противоположном берегу. Заодно забрать из дома последний рюкзак. Если нас не видно, то решили становиться на лыжню и отправляться навстречу. Еще не дойдя до дома Люба издалека услышала страшный треск. Это мы с Андреем крушили забор на дрова. Топора у нас не было. Поэтому крушили как придётся, со всей дури и отчаяния. За этим занятием Люба и застала нас обалдевших от неясной ситуации. Мы настолько обрадовались тому что с обстановки вокруг слетел налёт мистики и жути, что бросились к ней обниматься. Тоже, надобно сказать, действие нетривиальное. Не так уж часто приходилось это делать. Андрей остался собирать лыжи, рюкзаки, а мы с Любой бежим. Я бежал грохоча ледяными доспехами и в этот момент стал чувствовать что как то мне настолько нехорошо, что есть опасения, что я не смогу сам раздеться. Ну ничего. Все получилось. Только шнурки на лыжных ботинках моим друзьям пришлось разрезать ножом. Никак было не развязать.

    Дом, где мы оказались, был настоящим Зазеркальем. Но только не враждебным А очень дружественным, добрым и тёплым. В нем всё было не так. Не в моих представлениях о том, что бывает и чего не бывает. В нем пахло лесными травами. Мы провели в этом доме два вечера и две ночи. До и после пещеры. В первый вечер я почти ничего не видел, потому что просидел (пролежал) на печи за занавесочкой. Укрывшись огромным овчинным тулупом я поглощал огненный ароматный чай кружку за кружкой. И чувствовал, что уже в мои 18 лет жизнь моя уже состоялась. Удалась. Ведь надо же таким чудесам случиться! Все смог, всё сумел. Что еще может такого быть чего не по силам. Да мне теперь, сам Чёрт не брат!!! Упиваясь своей сверхчеловеческой крутизной я с широко открытыми от восторга глазами слушал всё о чем говорят там внизу. При этом я не просто удивлялся, я открывал для себя Америку за Америкой длинной бесконечной чередой. 

    Я совершенно точно помню, что во время нашего пребывания там мы называли старика со старухой по имени отчеству. Но к великому моему стыду память моя не сохранила ни имён ни отчеств. Так что, думаю, не будет таким уж большим прегрешением перед памятью этих замечательных людей если они так и останутся в моем повествовании под этими совсем даже не обидными, весьма даже сказочными именами - Старик со Старухой. 

    Было у них трое детей. Два сына работают на нефтепромыслах в Стрежевом. Дочь замужем в Воткинске. Кто ни будь из них приезжает "почти каждый год". Внуки выросли и давно не были. И Старик и Старуха оба родились, выросли и всю жизнь прожили в этой деревне. Расставались только один раз с 1942-го по 1945-й год, когда Старик уходил воевать. Уезжали из деревни трижды. Один раз в Воткинск на свадьбу к дочери и дважды в Пермь на свадьбу к сыновьям. Тогда еще в деревне были соседи и можно было ненадолго скотину оставить на соседей. Теперь соседей в деревне не осталось. 

    На мои восторженные просьбы рассказать о войне, где был, кем воевал. Старик как то еще больше сморщился весь и с прищуром посмотрев на меня ответил: "Не надо оно тебе, зачем об том говорить? Гадкое это дело. Ни к чему вспоминать." Этот ответ для меня явился одним из открытий дня. 

    Избу, в которой все это происходило строил дед Старика после того как вернулся с войны. Он оборонял Шипкинский перевал во время русско-турецкой войны. Последние пять лет Старик со Старухой живут без электичества, хотя электропроводка в доме осталась. Раз в месяц Старик ходит в Ныроб что бы получить пенсию за себя и за Старуху, а так же купить муки, крупы, керосин, спички, соль и патроны. Больше ничего они никогда не покупают. Всем остальным обеспечивают себя сами. Зимой на лыжах ходить легче чем летом. В ответ на мой вопрос о том, что в Ныробе нужно же где то ночевать, Старик сильно удивился и не понял зачем это нужно. Путь туда и обратно он проделывает даже в декабре за один световой день, включая время на покупки. Вслед за этим он раскритиковал наши неправильные лыжи (шибко узкие). И сказал что обгонит любого из нас. Валера Чичков завёлся. Дед предложил ему прямо сейчас до Дивьего камня и обратно. Но Валеру тут же утихомирили, под предлогом что это неприлично хотя бы в силу возраста.

    Старики летом обрабатывают 10 соток огорода. Раньше больше сажали. Держат кур, полтора десятка овец и корову. После стрижки овец Старуха прядёт пряжу. Связанные носки и варежки знакомая в Ныробе покупает оптом. Летом Старик занят в основном рыбалкой. Ловит хариуса, стерлядь, тайменя. Коли попадается, то не брезгует и щукой и жерехом. Налима берёт только для собак и на приваду для пушного зверя. Человеку налима есть не годится совсем. Это так же нехорошо как кошек есть. Зимой Старик занят охотой. Ставит слопцы - давилки с протухшей в яме рыбой на куницу и горностая. Потому как соболя теперь совсем не стало. Бьёт белок из самострела тупыми стрелами с бобыхой на конце. Самострел, как стало понятно по описанию это арбалет. Удивительно, но арбалет и ружьё Старик показать отказался. Сказал: "Нельзя просто так показывать, добычи не будет. Вот вы оставайтесь еще дня на три. Пойдем на охоту там и увидишь. На охоту хоть даже и на лося можно". На вопрос о лицензии на лося Старик ответил, что никто никаких лицензий в этих краях никогда и знать не знал, ведать не ведал.

    Удивительно, очень удивительным показалось что с одной стороны Старик со Старухой готовы были отдать практически все на чем останавливался наш удивлённый взгляд. Любую вещь. Нравится? Забирай! А с другой стороны совершено четко обозначалась некая незыблемая граница чего нельзя и куда нельзя. Скотину посмотреть нельзя. Ружьё и арбалет посмотреть - нельзя. "Ружьё у меня очень хорошее - сказал Старик- курковка, Ижевская!" Особый акцент в утверждении насколько она, курковка хорошая был придан распевному произнесению слова "И-И-И-Ижевская" с упорным ударением на первый слог. Лыжи, которые у Старика были вогульские лосинным камусом подшитые, Старик тоже показать отказался, они ведь тоже охотницкие, нельзя показывать. Вот давай потягаемся на лыжах, там и увидишь. Кстати, на лыжах по его утверждению он ходил тоже по вогульски с одной палкой. Старуха укоряла мужа за хвастовство и задиристость и непременное желание потягаться на лыжах. У Старика со Старухой был в избе спальный угол. С одной стороны он был закрыт печкой и легкой дощатой перегородкой, а с другой стороны занавеской. Так вот, проходя туда и выходя оттуда они как бы окутывали себя этой занавеской что бы даже мимолётно нельзя было узреть это закрытое пространство. 

    Наши девушки Люба и Аня интенсивно трудились у печи над приготовлением ужина. Планировался суп с тушонкой. Но Старик предложил банки с тушонкой не открывать, а обменять у него на мясо. Предложил на выбор лосятину мороженную, или мороженного глухаря. Все дружно проголосовали за лосятину. Тут же был выдан большущий кусок. И когда ему стали говорить, что уж больно много, неравноценный обмен, Старик заявил что они со Старухой обменом вполне довольны потому как скоро весна, хранить мясо станет невозможно. Если закоптить лосятину, то она уж больно жесткая. А тушонка то летом в самый раз. Да и к ужину нашему они тоже сегодня со Старухой присоединятся. 

    Во всем что говорилось и обсуждалось внизу была для меня еще одна тема, которая стала не просто открытием Америки, а просто обнаружением Атлантиды! Проникновением в Антимиры! С самого первого момента знакомства все отметили что Старик со Старухой находятся в каком то возбужденном приподнятом настроении. Все, кроме меня, конечно же. Мне то в момент знакомства было совершенно не до того. Так вот, оказывается, у них в этот день произошло не просто событие. У них в этот день произошло очень значимое событие. Причем за несколько часов до нашего появления. У них отелилась корова. Это было тем более волнительно, что корова была уже старой, молока давала немного. Но последние четыре года она приносила только бычков. Выкормить бычка на мясо тоже прибыток в хозяйстве, но нужна была тёлочка. И сегодня она как раз появилась. С её появлением было связано очень много волнительных моментов. Когда в самом начале лета прошлого года корову повели к быку в Ныроб старики никак не могли понять в охоте корова или нет. Было подозрение что по старости коровьих лет затея эта окажется провальной. Потом долго было непонятно стельная корова или нет. Пора уже было косить сено. Но им всё казалось что корова не огулялась. (Все эти термины я тоже впервые слышал) Нужно было что то решать косить сено или резать корову. Потом оказалось, что все хорошо и старики стали косит сено и тревожно ожидать отёла. Сможет ли старая коровёнка или не сможет. И вот сегодня не просто все состоялось, но и долгожданная тёлочка была для них очевидным источником позитивных эмоций.

    Этот рассказ буквально распахнул передо мной еще одно огромное пространство. Огромный кусок, пласт, континент окружающего мира вдруг возник из ниоткуда и стал, видим, осязаем, понимаем. Оказывается, молоко в коровьем вымени, это не просто потому что она корова. А потому что она забеременела, выносила и родила телёнка. И это молоко не насовсем. Таким образом, вопрос беременности для коровы, это вопрос жизни и смерти. Не будет беременности, не будет телёнка, не будет молока и тебя тут же перекрутят на колбасу. Кормить корову целый год до следующей попытки никто не будет. Не знаю почему на меня это произвело такое сильное впечатление. Но от осознания казалось бы прописных истин со мной случилось то, что теперь принято называть когнитивным диссонансом. Ведь если корове бык не понравился, или понравился но не до такой вот степени. Или пахнет он как то не очень, то альтернатива только одна и не самая светлая. Или ты беременеешь или тебя нет на свете. И еще... Наверняка корова очень трепетно относится к своему теленку. Облизывает сейчас его, согревает, к вымени подталкивает. И ей нет никакого дела до того о чем именно подумали хозяева, когда узнали, что новорожденный телёнок это тёлочка. Этот новорожденный - её  родительская радость, коровье счастье и предвестник её скорой смерти под мясницким ножом.

    За этими философическими размышлениями меня начало уже клонить ко сну. Божественный ужин из лосятины был съеден. Одежда моя почти высохла у печи. Спальник был еще мокрым, да он и не нужен в этих райских условиях. Я даже спустился с печи, вышел во двор и буквально обалдел от звёздного неба. Это небывалый восторг. В городе так не бывает. Завтра спозаранку решено было выступать в пещеру. Потому нужно было конечно же поскорее отдыхать. Но сна все не было. От впечатлений и напряжений этого полного событиями дня я погрузился в какие то тревожные миражи с окружавшими меня со всех сторон печальными коровьими глазами. Моя жаркая печка покачивалась на волнах это шли по Колве мимо Чердыни соляные караваны. Купцы все как один с окладистыми бородами лопатой покрикивали на гребцов. И видел я Ермака Тимофеича сердитого со сдвинутыми над переносицей бровями. И видел я Данилу Чулкова со товарищи. И видел я Василия Сукина и Ивана Мясного. И видел как молодой казачий урядник с черными усами рыдает на берегу и в голос кричит: 

- Да уж сколько гребём нету ни конца ни краю этим рекам и этим волокам! Да сколько ж можно всё это вёслами мерять! Атаман, река эта бесовская. Она сама из себя вытекает и сама в себя впадает. По кругу на ладьях ходим, Атаман, бесовщина это! Не видать нам вовек родных станиц, любимых жен, родимых детей!

     Вопреки ожиданиям, тревожный короткий сон принес бодрое пробуждение. Я чувствовал себя отдохнувшим, полным сил. Почему то появилась уверенность, что сегодня на лыжах я пойду совсем по другому. Девушки быстро собрали и разогрели остатки вчерашнего ужина. И хотя рассвет еще только намечался неясной серостью, пора было выступать в пещеру.

***

 

Эпизод 5. Вижу цель.

   Как и ожидалось, я стоял на лыжах гораздо твёрже в этот день, чем в предыдущий. Конечно,  еще были падения, но они были гораздо реже, гораздо легче, гораздо более предсказуемы и управляемы. И главное, вставал после падений я тоже  с гораздо меньшими усилиями. Определённую лёгкость составило то что в пещеру мы отправились с двумя крошечными рюкзаками на восьмерых. Но прогресс в лыжной технике был налицо. Хотя бы уже потому что два километра от деревни до пещеры по правому (западному) берегу Колвы не оставили у меня в памяти впечатлений сколько ни будь существенного испытания. Поиски самой пещеры на высоком берегу реки тоже прошли без меня. Это сделали мои впереди идущие товарищи. Я очень удивился насколько быстро мы прибыли на место в тот момент, когда лыжня привела меня  к небольшой площадке уже утоптанного снега вокруг небольшого отверстия в склоне. 

    Я не знаю, точного времени, когда мы зашли в пещеру и вышли из неё, но я точно помню что продолжительность нашего пребывания в пещере составила 11часов 4 минуты. Мы зашли в пещеру в сумерках и вышли из неё тоже в сумерках. Наше спешное покидание пещеры так же было приурочено к окончанию светового дня. В резерве у нас так же было знание о том что в этот день фаза луны была убывающей. Не полнолуние конечно, но 66 % лунного диска было бы освещено. Погода обещалась ясной и луна хорошо бы светила в заснеженном лесу. Но между заходом солнца и восходом луны было более пяти часов совершенно тёмного времени.  Конечно никто не собирался бы возвращаться по ночному лесу, но знания эти придавали твёрдость и основательность всему нашему предприятию. И, вселяли ощущение что все организовано надёжно. 

    Если для того что бы дойти до пещеры от меня требовалось просто идти, быть настойчивым, вставать после падений и идти. То теперь, что бы рассказать о том что мы там увидели, просто рассказывать и описывать явно недостаточно. Очевидно недостаточно. Как же исхитриться это всё передать должным образом? Ну да, избитая истина про то что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, верна как и всегда.  Но надо как то рассказать. Это было подобно тому как в современных компьютерных играх виртуальная карта мира прорисовывается участками по мере продвижения через Terra Incognita. Вместо серого "ничего" на мониторе компьютера становятся видны реки, леса, озёра, города и городки, дороги.  Только нам открывались не знания о пещере, о том какие у неё залы, гроты, шкуродёры, сталактиты и сталагмиты. В наших головах стремительно прорисовывались новые поля, коридоры, закоулки знаний "за жизнь", про окружающий мир,  про то какими бывают человеческие эмоции, про то насколько приятным может быть процесс познания, о том до какой степени бывает увлекательным что либо вообще. И в моей голове, и я уверен, в головах каждого из моих товарищей Пещера представлялась каким то волшебным порталом, в который ты входишь одним, а выходишь другим. Насовсем другим. Навсегда. Мы не говорили об этом и не обсуждали этого, но я уверен, что каждый из нас чувствовал именно так. Судя по нашему коллективному восторгу.  

    С тех пор минули десятилетия. Целых 42 года. Многое стало проще. Синяя карта, которой мы обладали казалась редчайшей удачей, культовым артефактом. Подобной той карте с которой так и не смог при жизни расстаться Билли Бонс не убоявшийся Слепого Пью в таверне "Адмирал Бенбоу". Сегодня я добыл её двумя кликами мыши. Мир меняется. Это всегда казалось незыблемым. Но не до такой же степени! Карту я привожу здесь что бы хоть как то проиллюстрировать ту степень безумства, тот познавательный восторг и то невероятное, фонтанирующее счастье первооткрывательства которые били через край все эти 11 часов 4 минуты. Первое достоверное описание ближней части Пещеры было сделано в 1770-м году. Огромное количество людей прошедших здесь совершенно не имело значения. Мы были первооткрыватели!   

 

 

    От входа в Пещеру на некоторое расстояние вглубь был натянут тонкий шнур, который через несколько десятков метров терялся.  Я не помню в каком именно порядке следовали гроты, но каждый из них мы идентифицировали по карте. Это казалось чрезвычайно важным. Иногда мы коллективно сопели над картой освещая её фонариками вместо того что бы любоваться тем что нас окружало. Нельзя же просто любоваться безымянными красотами. Все должно как то называться. Ни один из нас в этом не усомнился. Иногда название грота само являлось нам. В луче фонариков мы сразу увидели медвежью голову в гроте "Медвежий", кабанье рыло в гроте "Кабан". В гроте "Черные глаза" два тёмных провала сразу же глянули на нас с потолка. В Органном гроте, на стене были органные трубы в строгом порядке своей размерности и тональности. Две огромных дуги утыканных острыми зубами сверху и снизу - Пасть Кашалота.  И конечно же в Щели Мефистофеля Он Самый сразу же явил себя в свете фонариков. 

    Отдельно следует сказать про флору и фауну Пещеры. Мы встретились только с одним представителем флоры и одним представителем фауны. Флора представлена плесневыми грибами, которые остались не идентифицированными. Снежно белые, совершенно не окрашенные. Они встречались очень редко всего пару раз. Но каждый раз это был небывалой плотности, мохнатости и  густоты белый ковёр. Они иллюстрировали очень жесткое правило спелеологов ничего не оставлять после себя. Эти разрастания развивались там, где люди что либо оставили после себя. В пещере особый микроклимат и то что в лесу может утилизироваться за сезон, в пещере может разлагаться десятилетиями. Старшие товарищи особенно настойчиво инструктировали на сей счет перед посещением Пещеры. Особенно строго в части "мальчики налево - девочки направо". И даже если кому то приспичит, то имелся для этих обстоятельств аварийный набор с гермоупаковкой для транспортировки наружу. К счастью, им никто не воспользовался. 

    Фауна была представлена летучими мышами и предстоящая встреча с ними конечно же ассоциировалась с фильмом "Вий" с Леонидом Куравлёвым  и Натальей Варлей в главных ролях. Летающие упыри, вурдалаки и всякая прочая нечисть всё было в памяти как на экране. До этого дня я видел летучих мышей только в полёте, в покое никогда. Но надобно сказать, что достаточно многочисленная колония летучих мышей Пещеры встретилась нам не сразу.  Восьмого марта мышки достаточно пассивны и висят скоплениями на потолке иногда в достаточно скрытных местах. Их сложно заметить.  Вывести из оцепенения их очень непросто. Для этого нужно многократно махать фонариком. Прямо лучом по мышам. И только после этого они начинают беспокоиться, очень тонко пищать. В крайней стадии возбуждения начинают раскрывать и складывать крылья. Ни одна из них не слетела с места. да и мы старались их не беспокоить. Зверьки эти вопреки ожиданиям никаких вурдалачьих впечатлений не производили. А как раз таки напротив, производили впечатление каких то слабых, хрупких и беззащитных созданий перед которыми мы кругом виноватые. Пожалуй, так оно и есть.

    Среди гротов встречались огромные, просто невероятных размеров залы. Два ближайших ко входу Ветлан и Дева произвели на меня достаточно тягостное впечатление. В свете наших  маломощных, по современным меркам, фонариков потолок казался бесконечно далёким. Хотя всего то с пятиэтажный дом - 15 метров, но было впечатление гораздо большей высоты. На стенах повсюду блестели капельки воды. Миллионы огней. А на потолке ничего этого не было. Потолок был зловеще - черным. Кроме того, в гроте Дева на потолке были очень заметные зияющие трещины уходящие ввысь. А на полу огромные камни - следы обвалов. Некоторые размером с грузовик. Ветлан- это имя легендарного богатыря манси, а дева ... ну куда ж богатырю то без девы. Как положено между ними была река Колва. И сия пучина поглотила их в один момент. В общем, все умерли. И хотя шлягер про Уно уно уно моменто, тогда еще не сложили, но законы жанра они ведь гораздо старше. 

    Самый первый грот с многочисленными натёчными образованиями был грот Теремок. Сталактиты и сталагмиты встречались и до него, но так богато украшенный он был первый. Небольшой компактный. Концентрат красоты, весь покрытый кружевом. Как выясняется теперь по карте, что был он не на магистральном пути, а в боковом тупиковом ответвлении. И это было связано с первыми поисками колодца. Мои более бывалые товарищи периодически объявляли: "Осторожно, колодец!" И все принимались осторожно искать особо тщательно осматривая и освещая всё вокруг. Пол если не состоял из больших валунов по большей части был покрыт липкой глиняной грязью и соскользнуть в колодец можно было запросто. Причем, некоторые из обнаруженных колодцев были удивительно незаметны. Обычно у колодца зажигали свечку. Её гасил и забирал замыкающий. 

    Особенно запомнился  грот Метро, тем что это, пожалуй, единственное место во всей Пещере, где можно уверенно ходить имея под ногами ровное твёрдое, безопасное основание. Не скользкое и не усеянное камнями. Хотя ни стен ни потолка я в этом гроте не помню. Только пол. Еще помню очень торжественное ощущение, настигшее меня в гроте "Театральный" будто бы и вправду в театре перед премьерой. Хотя все эти известковые кружева в моих воспоминаниях слабо разделяются по гротам, а слились теперь в одну общую феерию, бесконечную фантасмагорию известковых узоров сверкающую разноцветными капельками воды. Даже когда меня принимали в пионеры, даже, когда вручили комсомольский билет я, кажется, не ощущал такого торжественного и восторженного ликования как в этот день - 8-го марта 1980 г.  Судя по сегодняшней карте грот "Театральный"   находится в боковом ответвлении с чередой гротов с очевидно говорящими названиями: Виноградный, Индийский, Жемчужный, Театральный, Сказка. Один ажурней другого, но вне всякого сомнения, грот "Сказка" самый богато украшенный. Бесконечный простор для фантазии в известковых кружевах. Хочешь можешь увидеть Жар-птицу и Конька- Горбунка, а хочешь, можно Царевну - Лебедь, Бабу Ягу, да вообще всё что угодно.   В гроте "Люстра" совершенно отчетливо видна люстра из натёчных образований на потолке. Люстра сверкает множеством разноцветных капелек огоньков, переливающихся при каждом движении фонарика. А поскольку ты контролируешь движения только одного фонарика, то иллюзия самопроизвольного сияния и сверкания совершенно отчётливая. 

Первый ряд слева направо. Владимир Федорцов, Аннушка, Люба Никифорова (позже Волкова), Андрей Топоров. Второй ряд слева на право: Андрей Иванов, Александр Размашкин, Александр Носырев, Валерий Чичков.

У Андрея Топорова все еще на глазу повязка, хотя он уже начал сдвигать её, дабы глядеть на окружающие чудеса "во все глаза"

Я, Аннушка и Шура Носырев. Вглядитесь в эти лица. До чего же о многом они говорят. Впечатления от того, что мы видели там гораздо легче увидеть на лицах, чем прочесть в этих строчках.

    Где то на этом этапе мы немного вернулись в грот "Угловой" для небольшого перекуса. Почему именно в этот грот, потому что рядом находится грот "Озёрный" в котором вода для чая была очень чистой, прозрачной и как выяснилось очень вкусной. Хотя немного припахивала школьной доской и тряпкой которой с неё стирают мел. Перекус был восхитительный, хотя вряд ли кто то через три минуты точно сказал бы из чего именно он состоял. Наверное вафли, конфеты, сыр. Может что то еще было проглочено безо всякого внимания и разбора.  Все упивались местом, обстановкой, своими впечатлениями. Ведь в каком месте закусываем!!! И конечно же чай на примусе из воды подземного озера был великолепен.

    Слово "шкуродёр" я услышал и запомнил едва ли не самым первым среди пещерных терминов. На ближайших отрезках Пещеры попадались сужения  и ранее, но они были непродолжительными и уж не настолько узкими. В общем, это были НедоШкуродёры. Первый из настоящих назывался Червяк. Он был не самой высокой степени узости. Но всё же достаточно узкий и сложный именно тем, что направление узкого хода постоянно менялось вверх-вниз, вправо-влево. Приходилось извиваться в угоду Червяку.  За Червяком небольшой грот и снова шкуродёр. И что за шкуродёр !!! Одно название чего стоит! Прокатный Стан. Проход очень  широкий, но чрезвычайно низкий. Отсюда и название. Проход настолько широк что в теории два человека могли бы двигаться в нём одновременно и не соосно проходу, а вбок, телами поперёк линии движения. Но это только в теории. Фактически там двигаться как либо вообще было невозможно. Ну почти невозможно. Двигаясь по Прокатному Стану можно было смотреть относительно далеко вправо или влево, но вот повернуть голову вправо или влево было очень проблематично. Одна рука с фонариком максимально вперед, другая рука максимально назад. Это для придания грудной клетке наименьшего объема. Каску приходилось толкать впереди себя. 

    Прямо перед моим лицом совершали хаотические броуновские подёргивания вибрамы Размашкина. Не простые! Киевские! Ну это примерно как сейчас приехать на Porsche.   Мы то все поголовно ходили в ВЦСПСовских ботинках с "игреками", а у этих на подошве были ромбы и S-ки. Это было настолько круто, что эти ботинки даже показали крупным планом в культовом фильме Вертикаль с Владимиром Высоцким. Я фотогафически запомнил перед своим лицом эти подошвы с каштановым листом, ниже округлая надпись "Спорт", еще ниже 4 буквы "Киев". Еще там была очень значимая цифра 46. Она вселяла твёрдую, незыблемую уверенность, что если уж огромный Размашкин как то по сантиметру движется вперёд, то я то уж точно не застряну.  В какой то момент, я поймал себя на том, что я передней рукой захватываю свою одежду в области ворота и с усилием протаскиваю её вперёд на выдохе между своей спиной и каменным сводом. Потом проделываю то же самое со стороны груди. Потом ища опору ботинками проталкиваю себя внутри одежды вновь до образования натяжения вокруг шеи. Здесь цикл повторяется. Никто не учил. Само получилось. 

    В какой то момент возникла мысль, что если по какой либо случайности какие то там плиты вдруг возьмут да и сдвинутся на 5 см, то ты просто не сможешь дышать, и уж точно никуда не продвинешься. С точки зрения геологических событий, вероятность ничтожно малая, но ведь когда то это происходит...  В этот момент ты начинаешь очень чётко чувствовать всю неимоверно огромную каменную массу над тобой и тут же ясно понимаешь, что если ты хочешь хотя бы на сантиметр отсюда сдвинуться, эти размышления необходимо сейчас же выключить. Всё! Громкий щелчок тумблера. Этих мыслей больше нет! Есть только цифра 46 рядом с каштановым листом на подошве у Размашкина. Она то точно не обманет. Прорвёмся!

    В ходе более поздних разговоров, каждый признался, что подобные мгновения паники в Прокатном стане были у каждого. Но наружу никто не выпустил.  И вот происходит чудо. Рифлённый протектор ботинок Александра Размашкина вдруг стремительно удаляется от моего лица и исчезает. Я настолько опешил, что в первое мгновение не понял, что это означает.  В следующее же мгновение конечно же радость неземная! И вот уже меня хватают за переднюю руку, за одежду мои товарищи тащат меня наружу. Хотя почти сразу предстоит понять, что тащат то они не наружу, а вовсе даже внутрь. До наружи то еще ого-го!!! Это только примерно половина пути. 

    Дальше пошли какие то  ходы, проходы, пролазы-перлазы. Местами даже было что то, что в иных условиях можно было бы назвать шкуродёром. Хотя какие там шкуродёры могут быть после Прокатного Стана. Так, баловство. По сохранившимся у меня впечатлениям, кажется что здесь, в дальней части Пещеры натёчных образований гораздо меньше, или я устал их разглядывать и "защитился".  Но впечатления именно таковы. Много щебня, битого камня, больших и малых валунов, всяких узостей.  Наверняка мы не проходили через абсолютно все ходы и переходы дальней части Пещеры, На это бы и суток не хватило. Мы целенаправленно шли к самому дальнему из разведанных гротов Пещеры. Мы шли в Страну Дураков. В каждом гроте мы находились ровно столько времени, сколько было необходимо для того что бы сориентироваться что это за грот и найти по карте дальнейший путь.     Пару раз вновь звучала команда: "Внимание! Колодец!" и все дружно начинали его искать осторожно ступая на хорошо рассмотренное место. Колодцы обнаруживали, обозначали, обходили. Иногда в стенах Пещеры были видны совсем крошечные щели и отверстия, в  которые интенсивно затягивало сквозняком пламя свечи. И даже рукой интенсивный сквозняк "туда" или "оттуда" явно чувствовался. Это достоверно говорило о том, что есть еще не пройденные, неразведанные шкуродёры, гроты, залы. Возможно еще большие по размерам, еще более прекрасные чем те что уже пройдены нами. Да, перефразируя известную песню, прекраснее того что мы уже увидели сегодня может быть только то что еще никто не видел. Мы совершенно точно были Первооткрывателями. Хотя мы и не прошли новых залов, новых гротов, но мы совершенно доказательно выявили их явное присутствие.

    Мы проскакивали проход за проходом, грот за гротом, галерею за галереей. Теперь целью было достичь крайней точки. И вот старшие товарищи сгорбившись над картой немного посовещавшись объявляют что этот грот и есть Страна Дураков. И если там, слева и чуть впереди будет грот Солнца с большим подземным озером, то значит всё верно,  этот грот и есть страна Дураков. Оглядев всё вокруг, грот показался достаточно недружественным. Почти полное отсутствие сталактитов и сталагмитов за исключением каких то мелких невзрачных. Невысокие своды (3-4 метра) и множество отколовшихся от свода, непонятно как и на чем висящих защемлённых камней огромных размеров.   В Стране Дураков мы были недолго, да она и не располагает к тому. Но даже за это совсем краткое время стало понятным название. Ну кто же еще мог сюда забрести? В такую даль через Прокатный стан, через все эти каменные осыпи и лабиринты, мимо этих зияющих колодцев. Кто ты есть после этого? Ну конечно же... Мы покидали этот грот безо всякого пиитета, без всякого волнительного трепета от содеянного. Просто хотелось поскорее оттуда уйти.  И только когда мы обнаружили на предполагаемом месте грот Солнца и подземное озеро, вот тогда то от содеянного у нас все в голове взорвалось и взвилось вверх !

    Сам по себе грот Солнца не очень большой но озеро, которое занимает большую его часть делает его одним из самых впечатляющих мест в Пещере. Прозрачнейшая вода преломляет свет фонариков и отбрасывает его на стены и  потолок покрытый сталактитами. Тогда то я, конечно же не читал современных web ресурсов. Я знаю сейчас что длинна озера 93 метра, площадь зеркала 180 м. кв. Глубина 1.5 метра. Эти цифры вызвали бы у меня сильное недоумение. Я видел озеро огромным, гораздо больше означенных размеров. В свете наших, не самых мощных, фонариков на дне был виден каждый камешек. Глубина казалась огромной.  И в длину узкое озеро уходило куда то за границу возможностей наших фонариков теряясь во мгле.  Но видимая часть озера производила неповторимое, фантасмагорическое впечатление прозрачной толщей воды и игрой света на стенах и потолке Пещеры.  Кто то додумался бросать мелкие камешки в водное зеркало и оттого театр света вокруг нас стал еще более волшебным. Представляя предстоящий обратный путь, мы там же у озера заменили батарейки во всех наших фонариках и скурпулёзно собрали все старые батарейки на вынос.  Здесь же, у озера мы сделали маленький эксперимент. Выключили одновременно все свои фонарики и посидели некоторое время в такой темноте, какой даже в космосе в принципе не может быть. Тут я случайно обнажил запястье и сделал удивительное открытие. Оказывается, циферблат моих часов, цифры, стрелки и знак  "Олимпиада 80" светились так ярко, что я мог подносить часы к лицам моих друзей и ясно различать лицо. Хотя в обычных условиях я не всегда мог в темноте различить цифры на этих часах.

    Незабываемое впечатление от этого театра воды и света было в мгновение разрушено рассказом кого то из старших товарищей - геологов. Кратко суть в следующем: Давным давно на Земле безжизненная  суша занимала весьма маленькую часть, а подавляющее большинство поверхности было занято обширным, глобальным   мировым океаном. Тут бы очень уместно эпическое "Давным давно" заменить на не менее эпические Мезозой, Палеозой, Кембрий, Пермь, Мел, Триас, Юрский период. Но как и тогда, я не могу этого сделать без риска утонуть и бесследно потеряться в этих чуждых понятиях. Могу лишь эксплуатировать в своем повествовании эти звучные и загадочные названия. Так вот... Давным давно океан был населен моллюсками. От самых микроскопических до Кракена и ему подобных. Позвоночных в те времена еще не изобрели. Каждый моллюск обязан был по законам жанра добывать из морской воды кальций и строить экзоскелет - раковину. Опять же соответственных себе размеров от "мини-микро" и вплоть до "Ого-го". Очевидно вместе с аммонитами, наутилусами прочими моллюсками многие микроорганизмы "за компанию" делали это же самое. Жизнь раковины и всего из чего она состоит несоизмеримо более долгая чем  жизнь любого моллюска. В результате по всей Земле образовались огромные отложения известняков, кальцитов, доломитов, гипсов. Мрамор тоже образовался из всего этого, но чуть позже. Хотя тоже аб-б-б-алдеть насколько давным-давно (читай Мезозой - Палеозой и т. д.)

    Далее, в тех местах морского дна, которые потом стали сушей вода с поверхности проникала в толщу этих отложений и вымывала себе путь растворяя известняки, доломиты, гипсы и все прочее, что могла растворить, размыть, подмыть. Короче, "вода камень точит", это очень древняя истина. Гораздо древнее нас.  И в течении чрезвычайно долгого времени это все происходило. Миллионы лет по крошечке по капельке. Все карстовые пещеры,   а наша Пещера именно такова, являются реликтовыми водными горизонтами. То есть, когда то по этим залам, коридорам, шкуродёрам текла потоком вода. Потом происходило поднятие одних участков суши, опускание других и там где раньше текли подземные реки, образовывались"сухие" полости, которые далеко не всегда имеют выход на поверхность и подавляющее их большинство людям не известно. Эти реликтовые водные горизонты соседствуют с ныне действующими водные горизонтами о чем свидетельствует влага на стенах и потолке. Эта же влага растворяя породу имеет свойство высыхать в местах стабильного пребывания оставляя на месте высыхания осадок. Таким образом и происходит образование сталактитов и сталагмитов.    

    И наконец самое главное... Благодаря чему я и запомнил эту лекцию. Несмотря на то, что я ни тогда ни теперь не понимаю разницы между элювиальными и делювиальными горными породами, я уразумел главное. В результате всяких разных геологических событий возможен прорыв ныне действующих водных горизонтов в старые реликтовые водные горизонты. И хотя в тот самый момент я сумел отогнать от себя эти мысли, что де вероятность крайне  невысока, но на обратном пути через Прокатный стан, меня в какой то момент стало "Поддавливать". Причем настолько сильно,  что протаскивая одежду вперёд и протискиваясь потом внутри одежды временами казалось что я вполне отчетливо слышу рёв приближающегося водного вала. К великому удовольствию моему тогда и не меньшему удовольствию теперь, наружу я это не выпустил. А пришел к выводу что любоваться всем, что меня окружает, это самый верный способ сохранять спокойное расположение духа и способность к осознанным целенаправленным действиям. 

Примерно с середины обратного пути я стал ощущать очень сильное спокойствие. Я бы это назвал сейчас Космическим Спокойствием. Умиротворением. Это был какой то особенный кайф, какое то буйство эндорфинов. Пещера явным образом благодарила нас за уважение к себе и провожала инъекцией гормона счастья. Очень хотелось сесть ничего не делать, только дальше и дальше погружаться в состояние этого блаженного умиротворения. Лететь в звенящую бесконечность к каким то восхитительным истинам, к открывающимся знаниям, которые пока непонятны, но эти знания гарантировано несут радость и восторг. Только скорее заглянуть туда и увидишь и поймёшь!  И только периодически раздающиеся команды выводили меня из накатывающего блаженного оцепенения. "Внимание! Колодец!", "До заката два часа сорок минут!", "До заката один час, десять минут!".

Внезапно что то произошло. Некоторое время я не мог понять что это! Потребовалось несколько минут что бы понять что это такое и удивиться несказанно. Это были запахи. Запахи мокрого снега, леса, мокрого мха, шишек! Боже ж мой, как прекрасно, как восхитительно слышать эти запахи. Вперед, скорее, быстрее, навстречу этим запахам. Солнечный свет, как же он Прекрасен! Уже можно выключить фонарик  и видеть не только то, куда ты направил свой фонарь, а видеть то, куда ты направил свой взгляд, ничего не делая руками!   Чудеса! Некоторое время мы не могли смотреть вокруг прикрывая глаза ладонями. Ярчайший свет бил по глазам и практически ничего не было видно. Последние метры наружу вылезали почти наощупь. А кругом были запахи. Буйство запахов, которых раньше не было! И звуки! Ветер, снег под ногами, хвоя падает с деревьев и барабанит по капюшону, река Колва с шумом течет внизу под горой в незамерзающих промоинах во льду. У меня не очень часто, но очень отчетливо случаются в жизни моменты, "Моменты Стоп-Кадра", когда происходит какой то щелчок и наступает понимание что вот это вот я буду помнить всю оставшуюся жизнь. Так было и на этот раз.

    Прошло совсем немного времени и мы поняли что это не яркий полдень, а вовсе начало сумерек. Глаза стали видеть окружающее и мы примостив фотоаппарат на какое то лежащее поблизости бревно нажали на автоспуск и в последних лучах дневного света запечатлели себя на фоне входа в Пещеру. Такими мы были в тот момент. Почему то мне кажется, что мысли и чувства во всех восьми головах были в тот момент с математической точностью одинаковы. 

***

 

  Эпизод 6. Восьмое марта.

    Да, это действительно так и было. Праздник Восьмого Марта пришелся именно на этот день. Мы вышли из Пещеры полные впечатлений и до чрезвычайности грязные. В шумном возбуждении все встали на лыжи, и по своей же лыжне отправились обратно в деревню. Кругом уже всё окрашивалось серым. Солнце садилось и довольно быстро сгущались сумерки. Пожалуй первый раз в жизни я с некоторым удовольствием вполне комфортно катился на лыжах. Все два километра дороги от Пещеры до села лыжня катилась под гору. При этом уклон был небольшим, что не позволяло набирать высокую скорость от которой  у меня был только один способ противодействия - падать в снег.  И в то же время, уклон был достаточным для того что бы лыжи катились при минимальном усилии сохраняя скорость и мне не приходилось падать что бы затормозить. В общем, обратная дорога происходила при полном удовольствии. 

    В деревню пришли уже потемну. Хорошо, что белый чистейший снег делал тёмную ночь не вполне темной. Двигаться и ориентироваться вполне можно было. Темнота, но не пещерных же кондиций темнота. Когда увидели окошки Старика и Старухи освещенные керосиновым фонарём то казалось что они такие родные, такие свои! Оказалось что уже приготовлен ужин на всю компанию. Конечно, приготовлен он был из оставленных нами продуктов, но это было очень радостное известие. Чрезвычайно радостное и не единственное. Была еще одна нежданная радость. Оказывается, старики в наше отсутствие истопили баню. И это был очень и очень приятный подарок всем.

    Двух наших девушек было решено отправить в баню первыми. Это как то даже не обсуждалось и как только они ушли, тут же родилась идея поздравления. Сейчас уже не вспомнить в чьей именно голове эта идея родилась, но сразу же как Аня и Люба ушли в баню мы принялись лепить снеговика во дворе стариковой избы. После солнечного дня снег лепился те так же как в оттепель, но вполне лепился. Три снежных кома мы скатали очень быстро и занялись украшательством снеговика. 

    В тот момент, когда Аня и Люба вышли из бани их встречал снеговик чуть ниже человеческого роста в каске с надписью ТГУ (Тюменский Государственный Университет) В руках у снеговика был большой букет цветов. Цветы были сделаны из прутьев и разноцветных варежек, шерстяных носков и шарфов. Все шерстяные разноцветные вязанные изделия были свёрнуты особым образом и получился весьма натуралистичный разноцветный букет. 

    Мы позвали хозяйку избы на это шумное поздравление, поздравили всех троих наших женщин с праздником, высказали все наши пожелания и вприпрыжку помчались в баню. Оказалось что баня  была без дымохода. Топилась по черному. Большая кирпичная печь содержала в себе огромную каменку и большой чугунный казан с горячей водой Дымоход открывался здесь же и весь дощатый потолок был черным от сажи. Но несмотря на это воздух в бане был очень свеж, пахло травами, пихтовой хвоей, березовыми вениками. Все это освещалось толстой парафиновой свечкой на маленьком банном окошке.  И в целом мире не было ничего приятнее чем горячий кирпич коричневого хозяйственного мыла. От блаженства, от роскоши горячей воды и мыла возникало ощущение какой то иной реальности. Параллельного мира. Я и сейчас его помню, это ощущение что где то ты находишься в каком то другом мире. И этот мир очень любил нас всех. С нами ничего не могло случиться, не то что бы плохого или трагичного. С нами даже огорчительного не могло ничего случиться в этом мире, который так любил нас.

Забытую песню несет ветерок,
Задумчиво в травах звеня,
Напомнив, что есть на земле уголок,
Где радость любила меня.

Боже, как давно это было,
Помнит только мутной реки вода.
Время, когда радость меня любила,
Больше не вернуть ни за что никогда.

Очень близко к тому как это спел Константин Никольский, но все же это было не ощущение времени, когда радость меня любила. А это больше было связано с местом, с миром. С каким то параллельным миром, который очень к нам расположен. Который очень дружественный к нами и любит нас настолько, что все чему с нами возможно произойти может быть только хорошим, приятным, полезным, интересным. И никаких других событий ни с кем из нас произойти не может. Невозможно. 

Но что-то же делать придется, хоть зло
Старается пуще добра.
Забытая песня мне дарит тепло,
Как будто все было вчера.

Может, не совсем я забыл
Время, когда радость меня любила.
Может быть, один взгляд назад
Мне откроет в будущее глаза.

    Если бы не  готовый ужин, то в бане можно было бы находиться сколь угодно долго, но ужин это очень мощный довод завершить водные процедуры, одеться и выходить, унося с собой навсегда ощущение места и времени, когда радость любила всех нас вместе. Многих моих тогдашних друзей - попутчиков я не видел с тех пор больше никогда, но до чего же родными мы были в тот памятный вечер восьмого марта тысяча девятьсот восьмидесятого года.

    После этих возвышенных строк, здесь надобно бы вспомнить об одной до чрезвычайности прозаической вещице которая хранилась в моем рюкзаке. Это была бутылка водки со странным названием Адмиралтейская.  В общаге, где я жил выбросили полтора десятка списанных стульев, я добыл из них листовой поролон и эта бутылка затянутая изолентой в плотный поролоновый кокон проехала в рюкзаке через все мои падения в снег, через провал на льду Колвы и через нешуточный соблазн открыть эту бутылку после купания в полынье. Но она все же дождалась случая и даты - восьмое марта.

    При полном понимании того что воспевать пузырь водяры вовсе не есть хорошо,  я все же найду некоторое равновесие своего повествования в том, что я не восторгаюсь напитком или процессом. Я рассказываю про случай, который безусловно очень неординарный. Во время моих каникул я приехал в Запорожье и мой товарищ и одноклассник Андрей Головань обратил мое внимание на эту бутылку. Она осталась не открытой после наших дружеских посиделок. Тогда он сказал мне примерно следующее. Вот... Это водка - путешественница. Мне принесли её мои друзья из Заливного переулка. По какому именно поводу собирались, сейчас не вспомнить, но она осталась тогда не открытой. Небывалое происшествие. И друзья из Заливного переулка оставили ее мне со словами что отследить начало путешествия и выяснить как долго оно продолжалось теперь уже не представляется возможным. Она переходила из рук в руки с одним и тем же рассказом о том, что чудесным образом "выжила" среди множества застолий. Стояла на многих столах, при этом ее содержимое коньячного цвета оставалось нетронутым. После чего она переходила к новому хозяину и очень сильно меняла свою географию.  Так вот, сказал тогда Андрей, пускай она теперь с Украины едет в Тюмень. Новый географический зигзаг в истории этой бутылки, которую теперь уже ни один человек не знает от начала и до конца.

    Надобно сказать что и после переезда в Тюмень у этой бутылки было два совершенно отчетливых случая чудодейственного спасения от распития. И после путешествия по маршруту Тюмень - Свердловск - Пермь - Соликамск - Ныроб - Цепия у этой бутылки не осталось ни малейших  шансов избежать закономерного своего конца. Сейчас загуглив эту этикетку я рассматриваю эти  якоря и паруса и вспоминаю, насколько же странными выглядела тогда вся эта морская тема в этой таёжной уральской деревне. Хотя вряд ли кто то из нас тогда об этом думал. Нас было восемь человек плюс двое хозяев, итого ровно по 50 граммов в наши кружки. После поздравительного тоста, и скорой закуски все дружно вышли во двор умиротворенно и торжественно смотреть на потрясающее звёздное небо. Совсем скоро должна была взойти Луна и звёздное небо в этот момент было особенно ярким и впечатляющим. Не буду даже пытаться описывать словами это небо, свои воспоминания и свои переживания. Легко можно представить, тот восторг, торжественность и загадочную мудрую тишину вокруг. Кто то сказал, что мы видим сейчас то, что происходило миллионы лет назад и размышляя над этим становилось особенно хорошо, загадочно и интересно. До чего же всё вокруг родное. До чего же все вокруг родные.

    Тот праздничный ужин мы съедали в три или в четыре присеста.  Выходили смотреть на звёзды и снова садились за стол. Из всего что было на столе я фотографически запомнил мелкие звёздочки - шестерёночки в супе, который мы периодически отправляли ухватом в печь подогреваться и после каждой экскурсии по ночному звёздному небу возвращались и вновь доставали ухватом из печи огромный чугунок с огненным вкуснейшим супом, который тоже сплошь состоял из звёздочек. Потом некоторое время сидели у самовара. Углевой самовар стоял на подтопке русской печи. Труба из жести над самоваром коленом уходила в специальное отверстие в дымоходе. В сенях была огромная корзина с еловыми шишками, которыми мы этот самовар топили. Казалось что никогда не напьёмся мы этого огненного чаю с неведомыми волшебными травами, которыми старики, отправляясь спать снабдили нас. Без счёту кружек чаю было выпито. И разговоры за чаем о Пещере ставшей теперь навсегда нашей, о других пещерах в которые мы непременно отправимся все вместе в самое ближайшее время, я слышал уже из спальника своего изо всех сил борясь со сном. Ведь такие важные, такие интересные идут разговоры, как же можно всё это проспать, пропустить, не услышать, не участвовать.

    Удивительно, весь ночной отдых будто бы уместился между двумя щелчками тумблера из положения "Бодрствование" в положение "Сон" и обратно. В момент, когда я понял, что пора выбираться из спальника, все уже интенсивно и шумно двигались. Девушки перемыли все вчерашние чугунки, и прочую хозяйскую посуду, прибрали все что оставалось после нашего пребывания в избе. Старикам мы оставили почти все продукты какие у нас еще оставались: крупы, макароны, консервы. Оставили себе на дорогу пакет бубликов и две банки сгущенки. Старики какое то время отнекивались, потом благодарили. На прощанье Старик проводил нас до берега  и рассказал  очень удобную дорогу обратно. Переходить Колву стоило несколько в ином месте. Там русло шире и очень ровное твёрдое дно. Летом там брод непроходимый для овец, но вполне проходимый для коровы. Зимой там самый устойчивый и безопасный лёд. В старину там ходили санные солевые обозы которые гоняли Пермяки-солёные уши. Поэтому смело можно переходить реку. Далее Старик посоветовал все время отыскивать его старую лыжню, по которой он ежемесячно ходит в Ныроб. Больших снегопадов за последние две недели не было, поэтому лыжню вполне можно разглядеть.

    И действительно, старикова лыжня провела нас каким то удивительно рациональным путём, который хоть и не был кратчайшим но был очень удобным и там не было бесконечных спусков и подъемов. Как то все проходило очень горизонтально, удобно и даже с некоторым удовольствием. Путь до Ныроба оказался удивительно скор и удобен.   

***

 

Эпизод 7. Хорошо, что есть на свете эта радость - путь домой.

    За те полтора года, которые я прожил в Тюмени после окончания школы, я совершенно отвык от видов вдаль. Это случается когда ты находишься на возвышенности и поверхность Земли видна тебе очень далеко со всеми лесами, реками, горами. В моем родном Запорожье таких локаций полно. А вот в Тюмени их нет совсем. Совершенно. Вся поверхность абсолютно ровная и плоская. И как бы это ни было странным, но параллели между Днепровскими скалами и Северным Уралом тут же возникли в моей голове. Очевидно я отвык видеть так далеко. Я взахлёб говорил об этом своим друзьям и все они упорно не понимали в чем же сходство. Почему в Ныробе виды как в Запорожье. В чем же сходство? Причина этого восторга навсегда останется в тёмных закоулках моего сознания. Но до чего же хорош был этот восторг!

    И как же удивительно было оказаться в Ныробе. Люди, автомобили, конные повозки, избы, дымы из печных труб. Всё удивительно. Есть даже магазин! Одним словом, цивилизация! Мы не видели всего этого чуть более 48 часов. Но впечатление было таким, будто бы мы вернулись из длительного похода за тридевять земель и совершенно отвыкли видеть других людей, их дома и уж тем более автомобили. Мы сложили свои рюкзаки в крошечном зале ожидания ныробской автостанции и разлеглись на лавках в ожидании автобуса. Автостанция располагалась в небольшой избушке и кроме зала ожидания с дровяной печкой "голандкой" в избушке было еще одно помещение с окошечком - амбразурой (касса- диспетчерская- кабинет директора) И вот, когда до отправления автобуса уже оставалось минут двадцать, случилось...

    Вова Федорцов и Валера Чичков вышли на крылечко автостанции - избушки и увидели хмурого местного мужика, который спешил куда то в обнимку с двумя трёхлитровыми банками пива. От него узнали что вот тут рядом в магазине завезли бархатное Чердынское пиво. За двадцать минут что оставались до отправления автобуса успели метнуться в магазин с нашим четырехлитровым котелком, опорожнить его и сбегать в магазин еще раз. Там по рассказам Вовы и Валеры они стали сумбурно объяснять очереди состоящей из хмурых небритых мужчин про то что автобус отправляется через две минуты. То ли очередь восприняла с глубоким сочувствием ситуацию в которой без пива ехать никак невозможно, то ли просто оторопела от этих двоих нездешних. Так или иначе второй котелок был добыт, и бегом запрыгнув в отправляющийся автобус, по кружкам и плошкам его разливали уже качаясь на дорожных ухабах. Наши девушки предусмотрительно отказались от пива и совсем скоро начали подхихикивать над тем как благостное и умиротворенное выражение на наших лицах очень быстро сменилось. Сначала мои товарищи стали выгладеть очень тревожно. Очевидно так же выглядел и я. Совсем скоро позы наши стали окаменелыми, а тревога на лицах сперва сменилась выражением тоски, а совсем вскоре уже тяжелое мучение было написано у каждого на лице. Все шарили глазами за окнами автобуса и искали хоть какое ни будь мало мальски пригодное для остановки место. Таковых не наблюдалось. Кругом были просторы, Белое Безмолвие и прекрасные перспективы с видом на десятки километров вдаль. К нашему величайшему облегчению автобус наконец то въехал в какой то небольшой лесок с кустарником подходящим к самой дороге. Заранее предупрежденный водитель вовремя заприметил подходящее место, затормозил и вся мужская половина нашей компании вприпрыжку бросилась на выход.

    В благостном и умиротворенном настроении мы продолжили путь до самой Чердыни любуясь зимними пейзажами. Здесь уместно будет упомянуть об этих самых чердынских пейзажах. Я впервые видел такое и находил это весьма удивительным. Во первых, невероятное количество церквей, церковок, часовен. Все они весьма живописно расположенные на высоких берегах Колвы. Прямо таки "Картина маслом". Оттого что их было так много, оттого, что расположены они были столь живописно все это выглядело не как советская реальность, а как декорации к фильму о дореволюционных временах. Во вторых, там совсем отсутствовала высотная застройка. Выше двух этажей ничего не было. Да и дома не были домами в обыденном понимании. Весь город был застроен усадьбами в которых основательные крепкие избы из огромных тёмных брёвен почти повсеместно стояли на невысоких кирпичных подклетях (этакий полуэтаж - полуподвал). Резные наличники, резные ворота. Вокруг каждого дома великое множество всевозможных хозяйственных построек зачастую объединенных под общей крышей с большим крытым двором. Над каждой избой высоко в небо ровный как по линейке столб печного дыма. И кругом этот домашний печной дымный запах человеческого жилья. На улицах полным полно конных санных повозок. Так и хотелось убрать автомобили из поля зрения, но они, всё же, были. В общем, куда не посмотришь всюду живописные картинные виды достойные самой изысканной кисти. И да! Весь городочек стоит на холмах на высоком берегу Колвы. Так что куда ни глянь всюду головокружительные виды вдаль, на изгибы реки, на Полюдов кряж, на далёкий неровный гористый горизонт.

    Автостанция конечно же небольшая избушка из бруса - четыре окна и высокое крылечко под крышей на столбах. За избушкой будочка с сакраментальными буквами "Мэ Жо". Бархатное пиво все еще давало о себе знать. В ходе короткой остановки автобуса мы немного прошлись обозреть окрестности поражаясь, насколько всё картинное, всё живописно - лубочное. Городок производил нереально сказочное впечатление.

    Тогда мы просто воспринимали эти нарисованные жизнью живописные картины как яркие образы в нашем восторженном мозгу. Никто не знал и не задумывался о том, что теперь можно прочесть в любой момент не вставая с места. Про то, например, что с пятнадцатого века на этом самом месте вместе с селениями зырян и вогулов стал селиться русский люд - авантюристы всех мастей, торговые смельчаки, соляные караванщики, служилый люд и беглые людишки с тёмным прошлым и не в самых больших ладах с законом. Чердынь с тех незапамятных времён позднего средневековья вела торговые дела и с Китаем через Сибирь и с Персией через Каспий. Отправляла солевые караваны, торговали мягким золотом пушниной. Здесь самый настоящий речной перекресток. Путь в Скандинавию через Печору и Белое море, вниз по Каме и Волге в Каспий. И в Вятку можно переволочь суда, и в Чусовую без волока вверх по течению подняться. А там в Тоболск, в Сибирь и далее без конца и краю. И был здесь же от Чердыни для особенных смельчаков через Вишеру и Лозьвинский волок путь в заполярную Золотокипящую Мангазею и даже еще дальше в страну которой никто из торговых скитальцев не видал. Но про которую достоверно сказывали старые люди от Чердыни до самой Мангазеи Золотокипящей.

    Что де есть далеким далеко на севере таинственная страна Гиперборея населенная полу-людьми полу-богами Гиперборейцами. С ними в соседстве и согласии живут остяки, самоеды и вогулы которые далеко в горах прячут большую золотую бабу там где Урал-Камень упирается в Ледяной Окиян. Над той бабой летом солнце ходит по кругу не садясь за горизонт, а зимой воцаряется бесконечная мгла. В том золотом истукане содержится доподлинное знание про Конец Света. В день когда золотая баба откроет глаза Тьма наконец то догонит Солнце, случится хаос и настанет день Рагнерек. И страшное чудовище которое от начала времён заточено под землёй разорвёт вековечные свои цепи выкованные из шума кошачьих шагов и рыбьего дыхания. Сбросит оковы и сломает меч распирающий его пасть. Этот Ужасный Волк предводитель Сил Тьмы с рёвом поднимется на поверхность и по земле Гипербореи поведёт ледяных исполинов на бой с Силами Света. В этой битве Добра со Злом настанет конец света, остановится время, исчезнут небеса и земная твердь. И потому гиперборейцы доверили самоедам спрятать ту золотую бабу и беречь её покой памятуя о Судном Дне когда она всё таки откроет глаза. Всякий добропорядочный человек обязан надеяться на то что бы выжить в Рагнарек и попасть в новый нарождающийся Мир.

    Все эти досужие рассуждения о Чердыни безусловно доступны к прочтению сегодня. Что называется одним кликом. Но тогда мы не имели никаких таких сведений. И не особо отягощенные знаниями смотрели на картинный городок и радовались красоте и доброте окружающего мира, ласковому весеннему солнцу. Казалось что за последние пару - тройку сотен лет всё что нас окружает очень мало изменилось и это было удивительно.

    И вот, среди этого восторга, следующая картина появилась диссонансным металлическим скрежетом в противовес всем нашим живописным настроениям. У обочины дороги на снегу рыжие кучи выкопанной глины. В яме небольшая группа хмурых людей неопределенного возраста машет кирками, ломами и лопатами. Все люди одеты в одинаковые шапки, ватники, ватные штаны, валенки. У каждого на груди нашита белая бирка с какими то буквами. Издалека не разобрать что написано. Один из них сидел на выкопанной мёрзлой глине неподалеку и на маленьком костерке из щепок кипятил воду в большой консервной банке из под овощных консервов "Globus". Сыпал из желтой пачки чай в кипящую воду, помешивал ложкой, протяжно дул в бурлящую банку и снова сыпал изрядную порцию чая. Он был очень сосредоточен и казалось не замечал ничего вокруг.

    Через несколько минут я очень сильно удивлялся новой фразе "расконвоированные зэки". Какая за этой фразой виделась огромная тёмная пропасть явлений, событий, обычаев и правил о которых мне неизвестно. И люди, люди, огромные множества людей, которые совсем не такие как я. Про их образ мыслей, про знания и навыки, про мечты и надежды, про их "Хорошо" и "Плохо" я даже подозревать или предположить не могу ровным счётом Ни-Че-Го. В те времена весьма на слуху была разухабистая песенка Аллы Борисовны Пугачёвой

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Под эту, как теперь принято говорить, попсу очень часто танцевали на танцульках весело попрыгивая в такт припева: "Ленинград, Ленинград, я еще не хочу умирать". Никто определённо не задумывался про то что "У меня еще есть адреса, По которым найду мертвецов голоса". А это вообще про что? И уж особенно забойно звучал при вкусных низких басах куплет про то что:

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

Каких таких гостей? Это про кого? Про что? Наверное кто то что то слышал про автора стихов но не особенно, и как то вскользь. Алла Пугачёва, да! А Осип Мандельштам кто такой? Про что он там написал в этих своих стихах? Как то не случилось про то узнать. Или задуматься не случилось. И уж конечно же, никто из нас в те поры не знал про то что автор слов этой знаменитейшей, всем известной песни отбывал срок где то тут в Чердыни. Сам лично нарком Генрих Ягода выписал Осипу Мандельштаму путёвку в Чердынь с проездом за государственный счет под конвоем. За совсем другое, но одно лишь единственное стихотворение. Тогда никто из нас слыхом не слыхивал того стихотворения про Кремлёвского Горца, которое Пастернак назвал актом самоубийства.

Мы живём, под собою не чуя страны.

Наши речи за десять шагов не слышны...

    Это потом выяснится что из этих строк сделали символ. А тогда под весенним солнышком 1980-го года этих строк никто не знал, не слыхал. Так же как почти ничего не знали об их авторе бесследно стёртом в "лагерную пыль" за эти написанные строки.

    Дальнейший путь из Чердыни в Соликамск происходил при умиротворенном созерцании пейзажей. Расконвоированные зеки как то вскользь мелькнули и пропали не оставив по себе стойких воспоминаний и настроений. Никто и не предполагал, что тема получит совсем скорое продолжение.

    Где то уже на окраине Соликамска автобус тормознули вооруженные люди с красными погонами на которых две желтых буквы ВВ (внутренние войска). Автоматчик в белом полушубке вытянув шею оглядел весь салон автобуса и привычно скомандовал: "С вещами выходи в одну шеренгу вдоль обочины!" И прибавил чуть тише: "Паспорта приготовить, лыжи можно оставить в автобусе!" Вот это номер... Ни один из нас не имел при себе паспорта. Тут надобно сказать несколько слов об обыкновении нашем ездить в такие поездки.

    В те стародавние времена железнодорожный билет был анонимным. Просто маленькая коричневая картоночка 2 на 4 сантиметра с дыркой посредине. Какие либо документы никто с собой не возил. Но мы всегда были при документах. По студенческому билету проезд за пол- цены. Но в компаниях наших часто были те, кто уже перестал быть студентом. на этот случай кто ни будь на своем курсе собирал "студики" впрок для одной поездки. Очень часто случалось так, что количество мужских и женских студиков не соответствовало наличному составу группы. И тогда в момент посадки создавалась нарочная неразбериха - шум - гам - толкотня. Проводнику предъявлялись студенческие билеты кипой и всегда это "прокатывало" Очень часто перед посадкой в поезд перепаковывали рюкзаки и Любу Никифорову в виду её изящества и миниатюрности запаковывали в рюкзак к кому ни будь из парней кто помогучее. В таком виде шумно садились в поезд. А там уж пересчитывать всю эту снующую и шумящую толпу кто станет? И не то что бы мы настолько нуждались в деньгах экономя на Любином билете. Это, конечно же был азартный спорт.

    Вот и в этой поездке у нас было двое обладателей чужих студенческих билетов. Валера Чичков и Александр Размашкин. И если железнодорожному проводнику можно было выпучив глаза всей компанией доказывать: " Да это он, вы посмотрите внимательно, он и есть на фотографии! Вылитый!" То с этими ребятами в погонах в такие погремушки играть никто не был настроен. И тут же продвигаясь с рюкзаками к выходу шепотом договорились эту липу спрятать подальше.

    Уже выйдя из автобуса на обочину услышали бойкую фразу водителя: "Гражданин начальник, я с наледи на твёрдое съеду? Можно?" "Валяй!" ответил сержант ВВшник. Автобус проехал несколько метров вперед, прижался к обочине и водитель бойко зашагал к нам держа перед собой раскрытый паспорт. Вид у него был вполне цивильный, но кисти рук синие от татуировок. От этой сказанной фразы "Гражданин Начальник" всем нам сразу стало очень тоскливо.

    ВВшник махнул рукой и не стал брать в руки студенческий билет. Недовольно скривился: "Я же ясно сказал, приготовить паспорта! Паспорта достаём!" Когда узнал что паспортов нет Был крайне удивлён, сделал гримасу, будто бы перед ним не лыжник с рюкзаком, а к примеру дирижер симфонического оркестра во фраке и с дирижерской палочкой. Откуда он тут? Откуда взялся? "Чёёёё? - промычал сержант - как так без паспорта? Вы что, совсем того ??? Как можно в зону спецпоселений без паспорта? Кто еще без паспорта?" Тут кто то из нас пролепетал, что когда мы сюда въезжали, нас никто ни о чем не спрашивал и документы не проверял. Тут сержант совершенно искренне расхохотался и сказал эдак со значением, внушительно растягивая слова: "Так тут, мил человек, как известно вход пятак, выход рупь!" и опять стал хохотать. Потом он окликнул по фамилии какого то бойца и скомандовал: "Шмонайте рюкзаки, а после конвоируй в комендатуру, пусть тамошние разбираются." Сам отошел чуть вперед к автобусу где чуть в стороне стояли двое с собаками на поводках. Трое закурили глядя на всё со стороны.

    Двое ВВшников чрезвычайно проворно перетряхнули содержимое наших рюкзаков и в одном из них обнаружили внушительное количество камней. Присвиснув от удивления они позвали сержанта, который тоже выпучил глаза в крайней степени изумления будто в рюкзаке нашлись не камни, а виолончель или габой. Сержант даже взял их в руки и крепко постучал друг об друга вначале одну пару, затем другую. С застывшим лицом он прошипел: "Э-т-о чё?" Тут же посыпалось пространное быстрое объяснение по элювиальные горизонты и делювиальные отложения, про осадочные породы и про вулканические, про кварциты и гнейсы. С каждым словом его маленькие глазки всё сильнее вылезали из орбит, а на красном лице крепла свирепая гримаса. В этот момент солдаты остановили Урал вахту с огромным кунгом из которого стали выходить дядьки в мохнатых шапках с бензопилами. Сержант резко развернулся зашагал к ним, нецензурно ругнулся через плечо и бросил на ходу солдатам: "Отправляйте автобус, пусть едут..." красноречиво покрутив пальцем у виска. Про легендарную исправительную колонию № 2 "Белый лебедь" мы прочитаем значительно позже в перестроечных журналах. Это зона особого режима с самыми суровыми условиями содержания во всём Советском Союзе. Заключенных здесь одевали в полосатые робы и расположено это учреждение, как нетрудно догадаться, именно с Соликамске. Хотя оно далеко не единственное в этих местах.

    Следующей яркой вспышкой на волнах моей памяти сияет Свердловский вокзал. В этом путешествии я впервые узнал о том что на Свердловском вокзале существует Тюменский угол . Небольшой угол в западной части вокзала. Там висел огромный высокий стенд с заголовком "Расписание движения поездов на Восток". Ниже многочисленные ячейки в которые вставлялись фанерки - полосочки с надписями и цифрами. Сейчас на современном вокзале Екатеринбурга административные помещения сделали "шаг впрёд" и теперь этот угол недоступен пассажирам. Но тогда, это было чудным явлением. Там постоянно собирались все тюменские люди с рюкзаками, байдарками, каяками, с невероятными устройствами для того что позже станет называться рафтингом. Лыжники и пешие, а так же носители верёвок в бухтах, крючьев, жюмаров, прочьего скалолазного оборудования. Спелеологи (пещерные человеки) и все прочие обитатели рек, леса, гор, скал. Все, у кого вместо чемодана рюкзак. Наверное случались периоды в жизни вокзала, когда в этом углу не было никого. Но я не застал ни одного такого. За все мои многочисленные посещения Свердловского вокзала этот угол всегда был завален рюкзаками, палатками, байдарками, верёвками вперемешку с мертвецки спящими пропахшими костром людьми. И тут же практически на головах у спящих сидели и бренчали на гитарах парни и девушки. Какие же живописные это были парни. Какими же красавицами были эти девушки.

    В этот угол все приходили бросив короткое "Привет!" Сваливали на пол рюкзаки и можно было смело отправляться по своим делам на сколь угодно долгое время никому ничего не объясняя и никого ни о чем не попросив. В билетную кассу, в буфет можно было смело идти с полным спокойствием за свои рюкзаки. Бросая всю свою поклажу мы регулярно ходили в столовую с культовым названием "Диетическая" в самом начале улицы Свердлова по чётной стороне. Теперь её уж нету там. Потрясающе дёшево было там отобедать. Ну и конечно же вкусно. Для меня визит в эту столовую стал непременным атрибутом, прелюдией к сплавам по рекам, выездам на скалы, в пещеры и прочие радости Свердловска и окрестностей. Обед в этой столовке как некоторое предзнаменование праздника.

    А после обеда, мы всегда возвращались на вокзал в Тюменский угол где никогда не останавливалось движение. Наверное это всё таки было связано с праздниками майскими, ноябрьскими, 8е марта. Но я не видел этого места опустевшим ни разу вплоть до момента, когда однажды придя туда степенным дядей обнаружил что административные помещения поглотили это славное место.

    Однажды в этом углу мы застали такую картину. Один парень из наших тюменских, кажется его звали Фёдор Мельников задремал у лесного костра. В этот момент на колышках вбитых в землю сохли его ботинки. Проснулся он от запаха жженой резины. Подошва на ботинках обуглилась, вздулась и деформировалась. Предстоял путь по лесу до посёлка, далее до автостанции и потом совсем короткий переход с автовокзала на железнодорожный вокзал. Подошва обуглившись стала очень хрупкой и ломкой. И к тому моменту когда парень пришел на вокзал вся подошва высыпалась и ботинки у него на ногах были в виде кожаной юбки со шнуровкой под которой были лишь босые ступни, которыми он и ступал по земле. Носки тоже претерпели разрушительнейшее воздействие этой экстримальной ситуации и почти не угадывались в том месте, где они прежде были. Этот комичный вид очень развеселил весь тюменский угол, все дружно громко хохотали. Владелец ботинок этому очень способствовал тем что ходил из края в край походкой Чарли Чаплина. Вдруг кто то выхватил из рюкзака каску. Сыпанул туда горсть мелочи и выкрикнул: "Даёшь, Феде новые ботинки!" И пошла каска по кругу. Даёшь! И полетели в каску студенческие медяки. Тут же были снаряжены два гонца. Магазин СпортТовары находился совсвем рядом в полукруглом стеклянном здании сразу на выходе с привокзальной площади к подземному переходу. В этом здании напротив "Варежки" теперь одно торговое предприятие сменяет другое со скоростью 25-го кадра.

    Гонцы вернулись очень быстро с новыми ВЦСПСовскими ботинками нужного размера. А поскольку сумма оказалась несоизмеримо велика, то вдобавок еще были доставлены 4 бутылки портвейна "Три Семёрки" два пирожка и культовый плавленный сырок. Наверное все кто встретил эти покупки дружным рёвом были очень разными людьми тогда и в последующей жизни, но до чего же одинаковыми, едиными, родными, одинаково прекрасными были эти парни и девушки в тот момент. Хотя многие из них не знали друг друга по имени и не встречались нигде и никогда кроме этого знакового места - Тюменского угла Свердловского железнодорожного вокзала.

    В той поездке в Дивью пещеру я впервые это увидел. Открыл для себя феномен Тюменского угла, где всегда можно найти помощь и поддержку. Где не раз выручали друг друга, если не хватает на билет. Изредка туда выходил кто ни будь изрядно голодным и это тут же переставало быть проблемой. Тогда же я впервые пообедал в той диетической столовой. Я смотрел на всё так как будто я не видел никакой цивилизации многие недели и месяцы. И позже когда мы прибыли в Тюмень я выходил из вокзала на улицу, ловил звуки, запахи, ощущения города и никак не мог понять что изменилось в этом городе? Что не так вокруг? Что то вокруг совсем другое. И только теперь понимаешь. Это не город, это я изменился. Это я стал другим вернувшись оттуда. И если я так удивляюсь городу, то город в не меньшей степени удивляется мне. Троих из семерых моих тогдашних попутчиков я не видел больше никогда в жизни. Но я их всех очень люблю все эти сорок два года, шесть месяцев и семь дней.

23.08.2022 - 17.09.2022